Афанасий Мамедов – Пароход Бабелон (страница 44)

– Выходит, они гуманисты-вольтерьянцы? – Пожилой даме оставалось спуститься еще на несколько ступенек вниз, но она решила вначале дождаться ответа.

– Боюсь, тут вы немного промахнулись, матушка.

– А где же твои звездочеты? – Из недр старухи раздался сухой свист, будто за ее грудью кто-то сдувал велосипедную камеру.

– Господа, я пригласил на обед и Родиона Аркадьевича с Ольгой Аркадьевной, также волею случая моих драгоценных гостей. И хоть они оказались застигнутыми врасплох вихрем событий и потому вид имеют, как вы уже успели заметить, весьма плачевный, однако ж, на мой взгляд, Родион Аркадьевич и Ольга Аркадьевна – в высшей степени интересные люди, и элемент некоторого разнообразия в наше офицерское застолье непременно должны внести. По крайней мере, я на это чрезвычайно рассчитываю. Вы же не будете иметь ничего против, господа?

– Без волхвов всяко вино, что ил бродильный, – бухнул Ваничкин и обнажил пану порченые цингой остатки зубов.

Активность Ваничкина, слывшего в полку человеком более неуравновешенным, чем кто-либо, не понравилась комполка.

– Успел уже где-то затянуть поршнем. Вели Кондрату глаз с него не спускать, – сказал он комиссару, – а то, того гляди, «выплывет параша, скажут, что наша».

Они поднялись мимо старухи, предусмотрительно отодвинувшейся к перилам, по скрипучей деревянной лестнице, раздваивающейся на первом марше. Свернули налево, к чучелу бурого медведя, приветствовавшего гостей, стоя на двух лапах с распахнутой пастью. Еще раз свернули налево и оказались в просторной светлой зале, с узкими окнами, выходившими на небольшую приусадебную полянку с той самой тургеневской скамейкой, возле которой останавливались комиссар с комполка.

Вошли и встали, точно по команде.

Беременная борзая с лаем вылетела из-под стола и перерезала им путь.

Пан ротмистр вначале закричал на нее: «Szalona!..», но потом присел и поцеловал в нос, извинился по-польски.

Собака вытянула вперед лохматую шею, во всем с ним согласная, и прошла мимо гостей. Ткнулась мордой в старуху, постояла немного, после чего потрусила, клацая лапами по навощенному паркету. Ушла в открытую дверь, чтобы ей не мешали жить той осторожной собачьей жизнью, которая ей сейчас требовалась.

Дубовый паркет, по которому старуха зачем-то постучала тростью вдогон собаке, отдавал коньячным цветом. В пятисвечниках, установленных в центре стола, уже тихо потрескивали свечи. Тускло поблескивала на каминной полке коллекционная венская бронза.

Темными картинами в массивных резных рамах были закрыты почти все стены. Написанные в классической технике, пробуждавшие немало забытых чувств, они говорили прежде всего о тех потерях, которые неизбежны на войне, и главная из них – потеря самого себя во времени, слетевшем с привычного хода.

Ни та благородных кровей амазонка на холеном черном коне, окруженная длинномордыми и тонконогими борзыми, вероятно, далекими предками той, что только что покинула залу, ни ожидающий смерти, распростертый на арене гладиатор, ни мечтающая о запрещенных маменькой чувствах светловолосая курсистка в потрескавшемся от времени солнечном луче, с поэтическим сборником на фиолетовых коленях, – никто не призывал немедленно пожертвовать настоящим во имя светлого будущего. Время на картинах словно было остановлено детским возгласом «замри» для того лишь, чтобы созерцатель обратил внимание на его текучесть, обычно сокрытую от глаз. А еще все картины и персонажи на них как бы говорили о том, что нет большего преступления, чем позволить кому-то исправлять твое прошлое и вмешиваться в твое настоящее.

Эти картины были явно из той же коллекции, что и те, которые комиссар видел в замке, но, скорее всего, были они составлены женщиной и как бы в противовес мужчине.

– Иногда мне кажется, что без этих картин я могу заблудиться, – разоткровенничался хозяин дома, заметив, с какой настороженностью пан комиссар разглядывает полотна. – Однако прошу к столу, господа офицеры.

На долгом столе, устланном голландской скатертью, яркими пятнами вспыхивали блюда с разнообразной снедью. Пан Леон явно хотел удивить «господ офицеров» своей щедростью. Возле каждой тарелки с золотым фамильным гербом – с теми самыми оленями, о которых говорила Ольга Аркадьевна, – чистое серебро и белотканые амстердамские салфетки. Десятичарочные штофы и тонкостенные, подернутые инеем графины с травяной водкой возвышались над холодными закусками, точно готические храмы над многолюдными рыночными площадями.

Насытившись сполна замешательством красноармейцев, ясновельможный пан пригласил их за стол еще раз.

– Господа, поймите правильно, всего лишь согревающая душу национальная кухня. Не верьте, господа, когда говорят, что галицийская кухня находится под сильным австрийским влиянием, и для примера берут тот же венский штрудель. Под сильным влиянием находится пан Пилсудский. И мы, господа, даже знаем с вами, под чьим именно. Нет, только подумайте, – он безнадежно воздел большие руки кавалериста к низкой люстре, – харьковский медик пишет Безелеру от лица всей Польши… От моего лица! [36]

– Леон, – остановила старуха сына с таким страшным свистом, что горничные уже готовы были кинуться к ней.

– Что за чудо эта женщина, моя матушка. Я бы пропал без нее. – Ротмистр громко рассмеялся. Казалось, он единственный, кто не расслышал свиста из старухиных легких.

Уселись.

Ефимыч – слева от ясновельможного пана, Верховой – справа. Маман заняла позицию для обзора наиболее привлекательную – в дальнем углу стола. Ее серые навыкате глаза следили за каждым. Сейчас более остальных старуху интересовал Кондратенко.

– Ядвига Ольгердовна, мой сын не представил меня, – обратилась она к Кондратенко слишком громко, как то бывает с людьми, плохо слышащими не только других, но и себя. – Такое с ним водится в последнее время. Наш предок участвовал при втором разделе Речи Посполитой…

Не выдержав длительного взгляда холодных глаз Ядвиги Ольгердовны, командир эскадрона набычил шею и зловредно скривил рот.

Даму это не напугало, она ответила эскадронному зеркально отраженной улыбкой, будто так же умела, когда надо, и шашкой рубануть, и жидку дыхание перебить.

Почувствовав возникшее меж ними напряжение, Ефимыч тихонечко попросил эскадронного быть поласковей с «мадам».

– Не могу, – прошептал в ответ эскадронный, заливаясь краской сквозь щетину, – от смущения живот пучит и внутри обрывается все от допущенной несправедливости.

– Господин комиссар, я так разумею, что вид холодной буженины вас уже не должен смущать. Так отведайте, такой на сто верст вокруг не сыщете. Ян подержит блюдо. Ян!.. – однако управляющий блюдо держать не стал, послал взглядом горничную за спину комиссара. – Воспользуйтесь и клюквенным соусом, настоятельно рекомендую. О-у-у, а вот и наши звездочеты!

Ротмистр вышел из-за стола, прошелся рукою, точно горячим утюгом, по стального цвета визитке, обошел маман и направился к вошедшим Родиону Аркадьевичу и Ольге Аркадьевне.

– Документы!.. – пошутил пан Леон не до конца строгим голосом, видимо он хотел сказать все же «приглашение», но вышло вполне в духе времени. – Нет документов? Ну и не надо, у нас сегодня все для народа. – Он с удовольствием потряс руку Родиона Аркадьевича и салонно припал к пахнущим полынью пальчикам напуганной Ольги Аркадьевны.

«Ах, до чего же здорово она умеет играть заученную роль!» – воскликнул про себя комиссар.

– Ваши места супротив господина полковника и комиссара. Будет как в синематографе, обещаю… Agnieszka, Weronika, że stoisz?

Заплясали огни свечей, зазвенело празднично стекло, горькая приятно обожгла еще свободные, еще не забитые изысканными яствами внутренности, и вот уже вскоре наступил тот благостный момент, который имеет удивительное свойство наступать за любыми столами во все времена, пусть и самые лютые, стоит лишь трапезничающим утолить первый голод и взять первую паузу.

Застольная беседа прояснила, что пан Леон был человеком крепким. Многим интересовался. В особенности когда вышел в отставку. В круг его интересов попадали и короли, и каравеллы, и старинные неточные карты, и точные анатомические атласы, и даже последние открытия господина Фрейда в области бессознательного. Интересовало пана Леона и все мистическое, спиритуальное, в особенности если оно было связано с неразрешимыми проблемами пола и пророчествами на ближайшее время.

Желая подвести господина Белоцерковского к теме, касающейся тайных знаний, и прекрасно понимая, что тот вряд ли с ходу начнет розенкрейцерствовать, да еще и при красноармейцах, пан Леон решил начать с легкой мистической истории про шпаги, которую так любил и которая неизменно имела большой успех во всех компаниях. А тут еще молния распорола дно небесное, и разбавленное электричеством чернило стремительно хлынуло в самозваные очертания окон.

Затрещало где-то вдалеке, громыхнуло где-то совсем близко, все переглянулись и почувствовали, что громыхание небесное имеет силу выше человеческой.

Еще один удар!..

Белоцерковский стиснул двумя пальцами масонскую запонку.

Пан ротмистр решил времени даром не терять.

Он пропустил обычное свое вступление о свойстве колдовства и заговоров в прогрессивном XX веке, поскольку функцию вступления уже взяла на себя небесная артиллерия, и сразу начал с того, как некий модный варшавский журналист, приятель старшего брата, купил в антикварном магазине старинные шпаги.