Афанасий Мамедов – Пароход Бабелон (страница 31)
Керим замурлыкал в спину Ефиму какую-то песенку.
«Опять, что ли, из кулака пыхнул лишнего?»
В открывшемся дверном проеме Ефим увидел трех одинаково худосочных мужчин в кепках.
Один из них стоял в тени, подперев ногой ракушечник соседнего дома, двое других покачивались на корточках и гоняли прирученные четки. Все трое – персонажи из повести Мары «Ветер», по которой она мечтала снять когда-нибудь фильму о дореволюционном Баку.
Когда Ефим вышел на середину улицы, то есть сделал шаг вперед, он увидел справа от себя толстяка, которого прозвал «круглым», игравшего с кем-то в нарды, а слева, куда намеревался двигаться дальше, – еще двоих, занятых разделкой барана.
«Кто-то умер или женится. Пусть лучше женится этот кто-то».
Керимовские кошки уже пировали, уже вздрагивали от наслаждения ушами и хвостами неподалеку от большого эмалированного таза, наполненного живописными бараньими внутренностями.
На тротуаре, от кошек в двух шагах, лежала баранья голова и грустно смотрела на пирующих кошек.
Кровь тихо бежала по желобу к Замковой площади, смешиваясь с мыльным ручейком, приобретавшим пастельно-розовые тона.
Глядя на эту картинку, он подумал, что, наверное, нет ничего более противоестественного, чем торопиться жить – «это все равно как изменять любимой из чувства мести».
Как же Мара, настоящая бакинка, не могла этого взять в толк? Всю жизнь она куда-то несется, куда-то торопится. А куда? Зачем? Может, чего-то боится, чего-то такого, о чем никто не знает? Может, вся эта московская круговерть нужна ей единственно для того, чтобы забыться? А может, и он все эти годы тоже был частью ее круговерти, частью непреодолимого страха?
«Чтобы Мара чего-то боялась? Да не может такого быть».
И он представил себе, как Мара держит в руках кусок отснятой киноленты, как придирчиво рассматривает на свету. Оборачивается, нет ли кого сзади.
«Нет, оборачиваться из чувства страха – это не в ее характере. Она оглядывается в поиске единомышленника».
Что там, на этом еще не нумерованном кусочке ленты? Ее бакинское детство? Воронцовская улица, нынче Азизбекова? Отчий дом, в первом этаже которого располагалась известная на весь Баку шляпная мастерская матери под названием «Лувр»? А может, «бакинские места» – Приморский бульвар, Молоканский садик, Торговая?..
«А вот пойду посмотрю. Я хочу все это увидеть своими глазами».
Глава шестая
Сара с высоты третьего этажа
До Воронцовской Ефим добрался без помех: как ни странно, керимовская белиберда оказалась не такой уж белибердой – садик, именуемый бакинцами Парапет, предстал своими очертаниями, едва он свернул налево от Парных ворот.
Как рассказывала Мара, до революции в этом садике торговали гашишем и предлагали свои услуги легкодоступные женщины. Чаще остальных в сад бегали гимназисты, для них, если верить Маре, выбирались «жрицы любви» особенные: как правило, мягкие характером и в летах, способные имитировать материнскую заботу и ласку.
А сразу через дорогу, за армянской церковью, жили и принимали больных два известных на весь город венеролога. Когда Мара называла их фамилии, звучали они как стопроцентно еврейские – то ли Коган и Штейнберг, то ли Рабинович и Гольдин.
Дойдя до кинотеатра «Спартак», что находился сбоку от зеленого оазиса, оккупированного нынче стариками и нянечками с детьми, Ефим застрял подле афиш, у чугунной решетки сада.
В «Спартаке» давали прошлогоднюю лирическую комедию Хейфица и Зархи «Горячие денечки». Героиня фильмы Антонина Жукова в гуашевом исполнении местного Леонардо да Винчи походила на одну из тех дамочек, что переместились на ближайшую от Парапета улицу. В свое время Ефим написал рецензию на «Горячие денечки», которая, по слухам, страшно не понравилась исполнительнице роли героини Татьяне Окуневской.
Детям с мая по середину июня обещали «Колобок», мультипликационную сказку, снятую недавно Сутеевым и Альмариком.
Из азерфильмовских художественных лент «Спартак» предлагал «У самого синего моря» Барнета, с Крючковым и Свердлиным в главных ролях.
Теперь Ефим отлично понимал Израфила – нет, не керимовского боевого кота, а того, от которого ждал работы на Азерфильме. Конечно, местный кинематограф, в котором практически отсутствуют местные кадры, трудно назвать национальным явлением. Молодой гений с восточной фамилией и незапятнанным прошлым чабана или чесальщика шерсти должен был появиться в здешнем кинематографе еще вчера, и то обстоятельство, что этого до сих пор не случилось, было серьезнейшей недоработкой кукловодов из Кремля. Однако появись выискиваемое всеми дарование – настоящее, а не подставное – без всякой протекции в Москве или Ленинграде, не была бы его судьба сидеть на приставном стульчике или прятаться за каким-нибудь псевдонимом, от которого проку – разве что кое-какое там совсем не очевидное внимание со стороны? Единственно, наверное, чего у даровитого представителя примкнувшей к Кремлю республики хватало бы с избытком, это откровений выкинутых из профессии коллег. Ведь так удобно и так приятно оставить душещипательный мемуар в сердце какого-нибудь Абдуллы, который тебе не соперник ни разу.
Вот Мара, она ни Абдуллой не желает быть, ни вышвырнутым из профессии режиссером. Мара хочет оставаться Марой, и ждет от руководства кинопромышленности приказа о разработке специальной кинофабрики для детей – экспериментальной студии детской фильмы. Она рассчитывает на Радека, он-де, мол, позаботится, чтобы письмо ее попало прямо в руки Чопура. И верит, что, как только Чопур его прочтет, все в ее жизни сразу же переменится.
– Сказки, голые сказки. – Ефим едва сдержал себя, когда Мара объявила ему об этом.
И услышал в ответ:
– Потомок Чингисхана.
Короче, они снова поссорились. И ни за что бы не помирились, кабы Чопур не затребовал в свои казематы дядю Натана.
– Ты отправила то письмо?
– Нет, оно у меня на столе. Иногда я заглядываю в его конец: «С горячим приветом, М. Барская».
– Кого же ты теперь решила облагодетельствовать своими просьбами?
– Пока что только товарища Шумяцкого.
– Шумяцкий[22] же в Америке!..
– В Америке. И хотя самой для себя мне писать сценарий не разрешается, я его написала.
– «Отца и сына»? Ты же говорила – не успеешь.
– Взялась сразу, как только вышла из лечебницы. Теперь мне нужна студия.
– А что сказали в лечебнице, как твое сердце?
– Мое сердце разбито непоправимо.
– Кем на сей раз?
– Миастенией с психастенией.
– О-у-у!..
– Врачи говорят, надо поехать на юг до наступления жары, но, видимо, вместо меня поедешь ты.
– У меня же нет миастении и психастении.
– Заработаешь в Баку.
– Абсолютно немыслимая трата драгоценного творческого времени…
– Отчего же трата? Напротив – приобретение. Редкая удача. И заметь – из моих рук. Только черкни – настоящим заявлением прошу отдать приказ о моем освобождении и т. д. и т. п.
– И ты подпишешь?
– Я? Еще как.
Ефим и не заметил, что все это время стоял, пялясь на афиши и видя в них свое прошлое. Зато обращенный вовнутрь себя молодой мужчина подле афиш был сразу же отмечен восточного типа женщиной средних лет с массивными формами и увядшим лицом. Она неспешно отделилась от угла дома и начала парадное шествие через улицу.
Два автомобиля один за другим остановились в ожидании, пока она наконец перейдет на другую сторону.
Бюст ее колыхался в такт решительному шагу, а живот, нацеленный на Ефима, выпирал так, что невозможно было определить – беременна ли мадам или это связано с причинами иного свойства.
Перешла.
Стоит.
Смотрит.
За глазами, кроме тусклой пелены, – ничего. Все давно выкачано. Все связи с высоким давно обрезаны. И вот этими глазами она бесцеремонно шарит в его глазах в надежде отыскать что-то, что уравняло бы ее с ним.
И буравит взглядом, и буравит. А после, так и не найдя для себя мало-мальски ценного, лишь отметив парик Ефима, улыбается заискивающе, просит пальцами и сложенным в «ду-ду» красным ртом папироску.
Немая, что ли?
Ефим – в карман за портсигаром: «Только бы побыстрее отстала!..»
Как же!..
Мадам закуривает и пускает облачко ему в лицо. Дух изо рта – тот еще, будто падали намедни объелась.
– Тебе сейчас, кажется, не до меня, красавчик? – говорит, уставившись на его парик. А голос бесполый и много лет как умерший.
Ефима всего передернуло.
Что было ему делать, как ответить?