Афанасий Мамедов – Пароход Бабелон (страница 33)
– Лентяй! – успокоила собаку женщина через открытое до половины окно с весовой гирькой, вставленной в угол рамы.
– Вашу мать!.. – обратился сразу к двум домочадцам от одной неразборчивой матери небритый и похмельный мужской голос в сопровождении газетного шороха и поскрипывания чего-то горизонтального на хлюпких ножках.
Ефим поспешил покинуть неприветливый двор-колодец.
Вернувшись на угол Второй Параллельной и Шемахинки, он услышал знакомый голос откуда-то с близких небес:
– Ты что там застрял? – златогривый баловень судьбы, Герлик Новогрудский опасно свесился с балкона. – Так и знал, что все позабудешь! – глуповато щурился он из-за круглых линз в блескучей золотой оправе.
Все нипочем ему, никак снова влюблен. Впрочем, он и в Вене такой же был. Как ни встретишь, начинает новую жизнь с новой барышней за штруделем и чашечкой кофе.
Ефим достал из кармана «регент» и, чтобы не кричать в ответ на весь Шемахинский тракт, показал Герлику часы.
– А, понял… Ждешь выстрела «Авроры». Поднимайся через парадное под нами. Третий этаж. Квартира тридцать семь.
Ефим сделал шаг вперед и замер, поддавшись стремительному движению вверх всех своих сил – из-за спины Герлика выглядывала молоденькая и крайне любопытная особа, с тонкими чертами лица и медовыми золотистыми волосами, туго стянутыми на затылке.
Вроде она и не похожа была на Герлика, но сомнений в том, что это та самая его сестра, о которой говорила княжна Уцмиева, у Ефима не было: женщины красивее той, на которую Ефим смотрел сейчас, не попадались ему ни в Самаре, ни в Москве, ни в Вене.
Откуда в этом нефтяном городе, где все так материально и конкретно, такая аристократическая недовоплощенность?
Он понимал, что должен отвести взгляд, опустить голову и пойти в сторону указанного Герликом парадного, но у него никак не получалось это сделать. Вместо этого он, спутав века и меридианы, приложил руку к груди и учтиво поклонился незнакомке.
Сколько ей? Двадцать два? Двадцать пять?
А она, оценив превращение его черного парика в белую чалму, рассмеялась, положила локотки на перила, ладошки под подбородок и кокетливо склонила голову набок.
Нет, не встречал он таких еврейских мадонн и не думал, что бывают такие.
Почему-то ему вдруг сразу же захотелось начать жить с чистого листа. Прямо сегодня. Прямо сейчас. А иначе… иначе сгоришь ведь от стыда за свое чёртово прошлое.
Да, и хорошо было бы купить новые брюки, раз такое дело, эти «как новые» – за пять лет совсем истаскались. Вспомнил, что он покупал их еще с Марой в магазинчике «Янкель и Филимонова» на подступах к Пресненской заставе. И рубашку, рубашку новую тоже было бы неплохо купить, если уж начинать с нуля. Белая хлопковая рубашка с манжетами под запонки и с кнопкой-застежкой под воротником была стародавней его мечтой.
За Герликом и его сестрой-мадонной, точно как на великосветской фотографии из предреволюционных лет, встала княжна Уцмиева, а уже за нею, по всей вероятности, еще одна Герликова сестра – такая же беленькая, но чуть повыше и помассивней, с несколько мужским подбородком и вьющимися пышными волосами, какие часто встречаются у польских евреек.
Поднимаясь по лестнице, Ефим все-таки совладал с собой: «Подумаешь, небесное создание, что я, не видел красивых женщин в Париже? А Евлалия Успенская разве уступит красотою этой еврейской мадонне? А княжна Уцмиева, что, разве не хороша? А как бы я себя повел, если бы не взяли Фатю Таирову?»
На мощном латинском марше второго этажа Ефим вспомнил, что из-за частой балконной решетки, оплетенной к тому же виноградной лозой, не смог хорошенько разглядеть ног мадонны: «Они могут быть некрасивые, – успокаивал он себя. – Такое часто случается: сверху – вся из себя, а снизу смотришь – то щиколотки рыхлые, то икры бутылочные, то бедра от другой женщины, то еще чего-нибудь заемное, несоразмерное задуманному свыше. А если так, какая же она мадонна, вполне конкретная земная особа для вполне конкретных земных задач».
Зеленую дверь за номером 37 на третьем марше открыла вышколенная горничная, и он тому был немало удивлен: «Надо же, власть Советов будто не добралась еще до Новогрудских».
Глядя на эту свежую девушку в чепце (ее круглому румяному лицу куда больше подошел бы кокошник), он словно угодил в свой же роман.
А вот и само небесное создание вышло навстречу и улыбается ему.
У нее нежный персиковый цвет лица, шелковистое, мягко очерченное надгубье с неглубокой вспотевшей ямочкой и с двумя заготовленными впрок местами для будущих «горьких» морщин в уголках губ, густые ресницы, на веках – «литая неаполитанская ночь», а глаза серо-зеленые и такие не по летам мудрые, словно она только что отложила в сторону «Пиркей Авот»[23].
Ефим почувствовал, как все его чёртово прошлое тонет в тонком жасминовом шлейфе, исходящем от мадонны.
Ни заслуг, ни побед, одно сплошное поражение. И все где-то там, все в прошлом. А в настоящем – ни души, только она и он в наэлектризованном поле.
Вот тебе и миастения с психастенией. Что, не ожидал?!
Голова кругом. Спазм под ложечкой. Сердце частит, колотится и колотится о ребра.
«Давно со мною такого не случалось. Все равно что мальчишка-гимназист».
– Сара!.. Познакомься, это мой старый друг, Ефим. – Герцель приобнял друга.
Младшую сестру звали Сара! И мадонной она была вся, от пальцев рук до пальцев ног.
– Еnchantée[24], – отозвалась мадонна.
Поклониться ей по-восточному он не мог, во-первых, потому, как кланялся уже внизу, когда стоял на улице, сколько ж можно, во-вторых, не после же ее «еnchantée». А придумать что-нибудь на французский манер – в голову никак не шло. Спасибо Герлику, пришел на выручку:
– …А это моя старшая сестра – Дебора, Дора.
Как только Ефим перевел взгляд на Дору, та сразу:
– У вас редкое имя, – вероятно, хотела сказать, редкое
Возможно. Конечно, возможно.
– У меня вот тоже было такое – меня когда-то называли Войцехом.
– Надо же, – искренне удивилась Дора. – Одно не лучше другого.
– Какое же из моих имен вам все-таки по душе? – улыбнулся он Доре одной из тех своих улыбок, которые считал стопроцентно обезоруживающими, и по незамедлительной ответной реакции почувствовал, что не понравился старшей сестре бесповоротно.
– Записанное в книге рождений, – съязвила она.
– О, это имя я оставил дома для еврейских праздников. – Слова сами вылетели.
– Дора… – Герлик деликатно кашлянул и повернулся к княжне Уцмиевой. – Ну, Ефим, Лялю ты знаешь.
– Да, успели познакомиться.
– Я бы предпочла знакомиться в другом месте и в другой час, – бросила княжна.
Ефим вдохнул полной грудью воздух квартиры 37, насыщенный запахом дорогих духов, намастиченного паркета и чего-то очень вкусного, вареного-жареного-пареного, долетавшего из закоулков большой квартиры.
– Что же ты встал, проходи… – Герлик слегка подтолкнул Ефима в спину.
Ефим заметил на дверном косяке мезузу в серебряном футляре и специально для Доры прикоснулся к ней фалангой пальца, затем поднес палец к губам и только после этого переступил порог.
Паркет дубовый в широкую елочку. Намастиченный до такой степени, что, заступи на него царица Савская, немедленно вскинула бы все свои юбки, показав сластолюбивому Соломону кустистые африканские прелести.
Потолки высоченные. Стены в обоях «Мишки в лесу», отчего у Ефима сразу же возникло чувство, будто он сбился с пути на какой-то сырой от летних ливней подмосковной станции. В Баку решиться на шишкинских «Мишек» в гостиной могли только литовские евреи, рассчитывающие на то, что финно-угорские леса, богатые на медведей и прочую живность, принесут прохладу, спасут от утомительной жары.
За окнами быстро тускнели остатки дневного света.
На столе – отутюженная скатерть, полнолуние кузнецовских тарелок, высокие свечи, гравированный серебряный кубок для кидуша, вино в большом хрустальном графине, накрытые салфеткой халы…
Так вот, значит, какое оно – еврейское «дворянское гнездо», из которого выпорхнули Соломон с Герцелем. Не квартира, а просто залежи прошлого. Еврейского прошлого. Обстоятельного. Не нуждающегося ни в бороде до пупа, ни в плясках до умопомрачения с бутылкой на голове.
В доказательство его предположений – картина в дорогой ореховой раме, на которой был изображен то ли задумчивый северный раввин, то ли его двойник-кантонист из южных широт, сидящий за пюпитром в синагоге. Тора скрыта от глаз зрителя. Зато видно ее воздействие на раввина, читающего ее. И всякий, кто смотрит в глаза раввина, таким образом заглядывает еще и в Тору.
– У этой картины своя история… – поймав его взгляд, сказала, точно райская птичка пропела, Сарочка, не сводившая с него своих серо-желто-зеленых глаз: что же такого Герлик успел ей о нем наговорить? – Если хотите, я после вам расскажу.
«Конечно, хочу. Все хочу. И никогда не хотел так все и сразу».
– Папа!.. – представил Герлик отца.
Из-за сервированного стола, стоявшего поперек гостиной, воздвигся памятником еврейскому купечеству пожилой мужчина в сером костюме-тройке. Пошевелил губами, заросшими сединой, точно рыба в аквариуме.
Лет шестидесяти, может, больше, но не намного, широкоплечий, невысокого роста, с седым бобриком на голове и с седой мушкетерской бородкой под слегка примятым носом.