Афанасий Мамедов – Пароход Бабелон (страница 20)

Вблизи голова его оказалась маленькой и пушистой, а уши… Через такие уши запросто солнцем можно восторгаться.

– Он не рассыплется на марше? – Ефимыч сделал неуверенное движение по направлению к апостолу.

– Он еще тебя подождет, пока ты сил набираться будешь.

Ефимыч подумал про себя, что война вообще – навязчивый кошмар, сон дурной паутинный, а в такие моменты, когда и не война, и не мир – просто геенна библейская. На каждом шагу новое проклятие. И как только реагировать на него? С позиций войны, мира или грядущего времени?

И получаса ведь не прошло, как мелькнула мысль, что красные кавалеристы в Белых столбах расположились так, будто мирный договор уже подписан и скоро по домам, но нет, снова мужику – война, бабе – презрение.

Вот этот апостол, он сейчас посреди войны или вне ее? И как сказать ему, что ты от него хочешь, чтобы он оставался таким же просветленным, как на иконах?

На двух сдвинутых вместе штабных столах – польский самовар, по форме напоминающий греческую вазу, блюдце с колотым сахаром и большая карта.

Где-то в двух сотнях верст от Москвы – глиняная пепельница, забитая выкуренными под корень самокрутками и дурно пахнущим донским табаком, видимо, тем самым, которым промышлял «второй и последний еврей в полку». Табак был смешан со слюной и запахом яблочных огрызков.

– Обращаю внимание, сколько бы они там мирных документов ни готовили, комары-мухи, а пока нас версты не разведут, мы глотку друг другу еще не раз перегрызем. – Верховой оторвался от Юго-западного фронта, выпустил синюю струю дыма и проводил ее взглядом аж до самого окна. Заметив отсутствие комиссара, поинтересовался: – А куда это чернявый наш запропастился?

– Серьгой своей торгует чернявый. – Эскадронный Ваничкин был явно доволен таким предположением.

– А тебе с того что катит, кум? – резанул его взглядом Кондратенко.

Орденоносец Ваничкин задумчиво поскреб свой тяжелый серый подбородок и решил пока остаться в союзе с Кондратенко.

– Фронт жиденький. – Комполка вновь уронил голову в карту, в поля, в речушки, в деревеньки. – Сильных сторон у нас с вами, товарищи, я не наблюдаю, правда, есть одно замечательное преимущество – до своих основных сил относительно недалеко. – И добавил: – В случае чего, конечно.

Командиры эскадронов шутку оценили.

– Значится, так, – продолжал Верховой, – постоим пока у пана ясновельможного, если, конечно, неучтенный «халлерчик» вдруг не объявится. Но тут будем полагаться на утешительные данные разведки.

И только Верховой хотел что-то уточнить у Кондратенко, как послышался за окнами бабий ор, визг и выстрелы…

Судя по их бестолковости, палили в воздух.

Кондратенко кинулся к двери прежде других. В дверях столкнулся с Матвейкой, ординарцем Верхового. Бросил на ходу:

– Что там еще?

– Народ идет к командиру слезу жалости предъявлять.

– Почто так? – Верховой вдавил в пепельницу остаток самокрутки.

– Тык обидели.

– Ась?!

– Обидели, говорю…

– Кто лапу приложил? – допытывался Кондратенко.

– Вестимо кто. Игнашка с Кузькой. Мать их!..

– Граммофон из хаты выволокли, что ль? – предположил Верховой и добавил: – Вместе с танцоркой.

– Сначала голубей всех побили, потом молодку в сено запихали.

– Твои ж ты мухи!

– Они ей ноги поднимать, а она – в морду. Оченна неприличная какая-то.

– Да уж, невоспитанная. А кто такова будет?

– А я почем знаю. Я на том сене не кувыркался.

– Ты мне, Матвейка, с праздничной стороны все обставить норовишь?! – вскипел тут Верховой.

– Непотребники из второго взвода третьего эскадрона над барышнею, дочерью управляющего… – Матвейка замялся, глянул осторожно на Ваничкина.

– Что ты на него бельма свои таращишь, ты на меня смотри, никчемный ты человек! Муха неуверенная!

Но Матвейка, мучаясь в поисках необходимых слов, отступил в сторону, всем своим видом давая понять Верховому, что больше, чем сказал, он уже не скажет. И эскадронный Ваничкин тут был ни при чем.

– Комиссара дело ромашкой расцвело, – кинул на ходу комполка. – А он серьгой своей где-то торгует…

Швырнул дверь в коридор и сам за комиссара все решил:

– Сифилитиков тех найти и в штаб на допрос. Выявить, кто из них первый исподнее девке на голову забросил.

– Не девке.

– Как не девке? – недоумевающе взглянул на ординарца.

– Вышло так – девку на бабу обменяли!..

– Ухватистей показалась? – хмыкнул Ваничкин, и один глаз его сделался масляным и блескучим, а другой оставался холодным и бесчувственным, заполненным недоверием ко всему миру.

– Ваничкин, я тебе Пилсудского в образе ящера в штаны подкину. – И комполка затопотал, загромыхал по коридорным половицам так, что они в прогиб под его ногой.

– Первого выявить бесполезно будет, – предупредил на всякий случай Матвейка.

– Это почему ж? – комполка резко остановился.

– Потому как первый, по имени Игнатий, шпагой проколот.

Комполка переглянулся с Кондратенко.

– Как есть шпагой, товарищ командир. Лично в том убедился.

– Ох, и интересно ж с тобой, Матвейка. Ты, брат, у меня то колотый сахар заместо соли, то соль заместо колотого сахара, – и показал ординарцу, как он легко его придушит одной рукой прямо сейчас. – Понял, тещина ты муха!

Стоило Верховому выйти на крыльцо Западного, как на него поперло свирепое бабье, вооруженное вилами, косами, ухватами, отвалами плугов, граблями…

– Бабу рвали, Бога крали! – прокричал кто-то по-русски из толпы.

Бабы креститься – от Бога к человеку, по-православному, одна только слева направо – от человека к Богу.

– Ты смотри, а поляков-то с кошкин хер, – сказал Верховой Кондратенко. – Утекли, значит, от греха нашего подальше «пшебешешники».

– Комиссара нам давай! – горлопанил народ.

– Пусть ответит, погромщик красный.

Мужички топтались позади баб в ожидании удобного случая. Под казачьи шашки лезть им не хотелось, но и своего шанса достать красного бойца из-под потных бабьих подмышек тоже упускать не собирались.

Несколько баб потребовали немедленных объяснений. Они скакали по большой луже, так что жижа от их тяжелых ног стреляла в сторону холеных ординарцев.

Одна из них, некрасивая, широкоплечая, короткорукая, с граблями наперевес, угрожала сварить комиссаровы яйца в крутом кипятке, если он сейчас же не пойдет к дому управляющего и сам все не увидит своими глазами!..

– Комиссар-то наш вовремя шары укатил! – бросил Кондратенко в сторону комполка.

– Да уж, без его мудей мы коммунизму никак не наладим.

Комполка пальнул в воздух.

Стало тихо.

Из лужи вышла та самая, некрасивая и горластая, баба.

– Предводительница ты, что ли, будешь? – Верховой медленно вернул револьвер кобуре. Так медленно, чтобы все успели заметить это его движение и по возможности оценили и успокоились. При этом кобуру он не застегнул и руку оставил лежать на ней.