Aelah – ДИКАЯ ОХОТА. ПОЛОТНО ДОРОГ (страница 45)

— Да, и это тоже — если понадобится. Она хорошенькая, очень хорошенькая, — пропела королева, чуть растягивая гласные, — Так что в крайнем случае — не кривись. Ты ведь понимаешь, что тебя я посылаю в Аэль-Роадан именно потому, что ты у нас, как бы так выразиться, мастер переговоров?

— Да иди ты к бесам, — хмуро отозвалась Аллэи, — Мне не нужно это. Но сделаю все, что будет нужно.

Шедавар мигом посерьезнела, и озорные искры, знакомые Аллеивар с самого детства, исчезли из золотых ее радужек, в которых плавилась лава.

— Спасибо тебе, Аллэи. Спасибо, что ты со мной.

— Служу тебе, моя королева, — Аллэи поклонилась ей, не обращая внимание на укоризненный вздох. Шедавар не любила, когда кто-то близкий напоминал ей о том, что она стоит выше практически любой пещерной эльфийки, — И не говори, что терпеть не можешь церемониальности. Ты действительно королева, и сейчас ты — королева, решившая взвалить на себя ответственность за жизнь не клана, но всего народа. Привыкни к тому, что с тебя спрашивают не меньше, чем ты сама на себя берешь. И веди себя подобающе.

— Ну вот в таком случае, Ищущая Аллэивар, — губы королевы растянулись в ехидной ухмылке, — Не смей порицать свою королеву. И давай-ка, стрелой — в казармы. Кажись, без тебя девочки заскучали. Я позову тебя, когда придет время.

— Как прикажешь, моя королева, — Аллэи развернулась на каблуках, лопатками чувствуя взгляд сестры. Внутри безумными птицами метались мысли, и слова Шеды не шли из головы, многократным эхом отдаваясь где-то в черепе. Тот, кто хочет родиться, должен разрушить былое. И все былое, все настоящее и все будущее племени горных эльфов сейчас лежало в руках Шедавар.

— Был у меня сон — во сне стоит дом…

Ее мягкая рука, присыпанная золотой пылью света факелов, лежала под сердцем Птицы. Даэн видела изгиб ее бедра, уходящий под тяжелую теплую ткань, которой Мара укрыла ноги, тонкое плечо со скользящими по нему прядями смоляных волос и тени ресниц на ее щеках.

— …А в доме идет дождь, и тянется вверх рожь…

Даэн прикрыла глаза и коснулась губами лба ведьмы, наслаждаясь звуком ее голоса. Миг, растянувшийся на сотни веков, медленно заканчивался — но Даэн было все равно. Некуда было больше спешить. Не существовало времени. Не существовало ничего, кроме ее руки на груди Даэн и мягкой переливчатой песни.

— …Ветер в печной трубе, и звезды в окне звенят…

Ее теплое дыхание скользнуло по ключице Даэн, и женщина, не сдержавшись, прижала к себе крепче хрупкую фигурку. От нее пахло дождевым ветром.

— …У дома гуляет смерть, но ей не достать тебя.*

Кожа ведьмы под рукой была прохладной и казалась такой тонкой, что надави Даэн чуть-чуть сильнее, остались бы темные полосы там, где лежали ладони Птицы.

— Что это за песня?

— Ты не знаешь. Она старее тебя и меня, старее этого города.

— Красиво.

— Да, наверное.

На шее Мары Даэн углядела созвездие семи родинок — песочные часы мира, летом проплывающие вдоль самого горизонта и лишь к рассвету меркнущие. Теперь она соединяла звездочки-родинки, ведя пальцем от одной к другой. Серый взгляд, наполненный плавленым старым серебром, был прямо напротив, близко-близко, на расстоянии вдоха.

— Что же теперь, Мара? Что же теперь с нами будет?

Ведьма тонко улыбнулась, устраиваясь поудобнее на плече Даэн, и вопрос как-то сам собой сошел на нет. Какая разница, Птица? Теперь все будет как должно.

Над горными хребтами плыл рассвет. Бирюзовые мазки облаков постепенно светлели, поглощая в себя цвета поднимающегося солнца, скрытого за тонкой дымкой. Даэн чувствовала, как утро наползает на заснеженные склоны — словно бы сама видела бледнеющее небо.

— Рассвет, — тихонько шепнула ведьма, подтверждая ее мысли.

Тихо. Тихо-тихо.

Я бы хотела видеть, как утро касается тебя, гладит линии твоего тела. Смотреть, как ты умываешься ледяной водой, и капли стекают по твоему лицу, блестят на волосах. Как ты ходишь босая по травам и неприметным тропкам, и лепестки цветов касаются твоих ног. Хотела бы вечерами брать тебя на руки, сидя с тобой на деревянном крылечке нашего дома, и смотреть с тобой на закаты. Долгими зимними ночами любить тебя до изнеможения, пока ты не уснешь в моих объятиях. Я бы хотела смотреть, как ты ворожишь над своими котлами, поешь своему богу и своим духам — и быть рядом с тобой, покуда этот мир не исчезнет в конце концов в вечном пространстве. Я бы пошла с тобой хоть на дно морское, к соленым травам и влажным пескам, камням и подводным сокровищам, хоть на небо, к самым облакам. Я бы…

Мара приподнялась на локте, и в полутьме ее профиль, освещенный тусклым светом, отпечатался на внутренней стороне век Даэн. Вот золотая линия ее шеи с изломом ключицы, переходящая в плавный скат красивой груди. Вот рыжий теплый блик, легким отсветом лежащий на ее подбородке. Вот тонкая прядь, черная — но золотая. Вся ты — из темноты и золота.

— Сегодня мы вновь расстанемся, северянка, — ее губы изогнулись в улыбке, такой тонкой, едва заметной — но от нее Даэн стало тепло и трепетно, — Ты представляешь? По крупице, по крупице для нас с тобой. Три капли в море.

— Мы не расстанемся, — Даэн рывком поднялась, ловя ее ладони и поднося их к губам, целуя нежные и в то же время жесткие руки, — Никогда больше. Я пойду за тобой к Сестрам и…

— Нет. — Слово ее было едва слышным, но Птица замерла, забыв все, что хотела сказать, — Ты пришла сюда для того, чтоб помочь племени — так помоги. Это гораздо важнее. Чем я, чем ты, чем кто-либо другой. Мы безымянные, Даэн, помнишь?

— Дождись меня, — ладони ее осторожно скользнули вниз, по позвоночнику ведьмы, бережно оглаживая ее спину, — Я вернусь через несколько дней, с вестями для Шедавар. Отправлю Птиц в Гильдию с докладом для Лорелей. Меред скажет, что я осталась, чтоб выяснить больше информации, все что угодно скажет — а я пойду с тобой. Я разделю с тобой твою дорогу, только позволь мне сделать это…

— Поцелуй меня.

Даэн осеклась, глядя ей в глаза. Ведьма моя. Сердце билось рваным ритмом, пока Птица исступленно целовала ее, крепко сжав в объятиях самую дорогую и нужную в мире женщину. Тени на стене сплелись в плавном танце, мягко перетекая друг в друга. Рывком Даэн усадила ее к себе на колени, позволив ткани упасть на пол, и отблеск огня за спиной колдуньи казался крыльями, сотканными из света.

— Вот так, — Мара отстранилась, тихо и светло улыбаясь, спокойная и удивительно легкая, — А теперь иди. Должно делать то, зачем мы здесь.

— Я не хочу уходить, Мара.

Это не мой голос.

— Я знаю.

Она лежала на мягких шкурах, нагая, теплая — и дикая, совершенно не на своем месте, чужая среди этих стен. Взгляд ее скользил вдоль белых шрамов, оставшихся у Птицы, касался россыпи веснушек на ее груди и плечах. Даэн ощущала этот волчий взгляд, полный тоски, нечеловеческой силы и еще чего-то, чему даже имени не было. И только боги знали, сколько сил ей нужно было на то, чтоб не броситься к ее ногам.

— Знаешь, море набирается по капле, — голос ее был задумчив и тих, — А пустыня — по песчинке, — взгляд ведьмы затягивал — как в том видении, что она показала Даэн. Птица знала, что звездное колесо в ее радужке навсегда врезалось в память.

— Дождись меня тут. Прошу тебя, Мара, дождись меня, а дальше — хоть на край света, хоть в саму смерть. Только позволь мне идти рядом с тобой.

Ведьма подошла к ней вплотную, так, что сквозь одежду Даэн ощущала тепло ее тела. Мягкое прикосновение — Мара надела на ее шею тонкий шнурок с серым камнем, в глубине которого посверкивали прозрачные грани. Кристалл холодил кожу — и в то же время грел ее, словно живой уголек.

— Ты ведь сама все знаешь, Даэн. Мне нет нужды обещать тебе то, что не в моих руках.

— Все в руках твоего великого бога, да? — горькие слова обожгли глотку. Птица дотронулась до камешка, кончиками пальцев огладив холодную поверхность. Если бог ведьмы и давал благость, то едва ли эта благость была тем, чего Даэн желала.

Мара обняла ее, мягко и бережно заключив ее в кольцо своих рук. Тихо поглаживая Даэн по волосам, ведьма тихонько пропела:

— Но все в руках великого вечного бога, имя ему — Любовь и Пустота, — она сделала шаг назад, — Мы еще встретимся, Даэн. Может быть, и здесь. Может, где-то на пороге неба, может, в иной жизни — но встретимся.

Птица шумно втянула носом воздух. Самое жестокое слово было сказано, и самая жестокая правда не станет мягче, если ее отрицать. Даэн кивнула, отводя взгляд. Рука сама собой потянулась к мешочку с тремя сокровищами, хранимыми у сердца.

— Кое-чего я тебе не сказала, Мара, — тонкие пальцы бережно распутывали шнурок, — Здесь я храню тот камешек со дна ручья, и ягодку земляники с дальних полян. Тогда пахло земляникой, когда я тебя встретила, — голос не срывался, а на душе было так тихо, спокойно… — А еще здесь есть цветок. Самый красивый цветок из всех, что я видела.

На белую ладонь выпал засохший стебелек с хрупкими лепестками, каким-то чудом сохранившими густой синий цвет.

— Это обережница. Мне так кажется, — Даэн усмехнулась, прикрывая глаза, — Она должна хранить любимых — так мне сказала Аллэи, а эльфийки уж точно разбираются в подобных вещах. Пускай будет у тебя. У меня здесь еще есть, так что ты возьми, пожалуйста, возьми…

А затем слов не стало. Даэн не знала, нужны ли они — богиня всегда насмехалась над ней, играла с ней, так и не научив ее тому, что верно. Птица никогда не знала, как нужно поступить, что нужно говорить — вот и сейчас было так же. Внутри вширь и вглубь раздавалась бесконечная пропасть, в которую сама она падала, и с каждой секундой падение это становилось все быстрее и все необратимее.