Aelah – Дикая охота. Полотно дорог (СИ) (страница 139)

— Богиня, что?

— Мне приснился сон! — радостным шепотом заявила ей Атеа, принявшись закапываться ногами в складки теплой ткани. Когда ее ледяные ступни нашли ноги Меред, Птица еле успела прикусить язык, чтоб не завопить во всю глотку. Клацая зубами, девушка недовольно поинтересовалась:

— И тебе нужно было сообщить мне об этом именно сейчас?

— Именно сейчас! — та энергично закивала, — Ты же знаешь, Меред, дорогая, я забываю сны. Но этот…

Всеми силами стараясь отпихнуть ноги Атеа подальше, Меред села на скрипучей постели, обреченно прощаясь со сном. Надеяться на то, что мягкая дрема вернется к ней и заберет от холода в свои объятия, уже не приходилось. Атеа тоже заворочалась, устраиваясь на ее коленях и ввинчиваясь в ее кокон из одеял, и кожа Лебедя была ледяной. Машинально прикрыв ее тонкие плечи ладонями, чтоб хоть как-то согреть, Меред проворчала:

— Ну и? Рассказывай уже.

— Я видела баб! — ее кудри щекотали подбородок Меред, а в свистящем полушепоте слышался детский восторг. Меред закатила глаза, ощущая легкое раздражение.

— Почему я не удивлена… И ради вот этого ты меня разбудила? Сообщить, что тебе в очередной раз снились какие-то женщины?

— Да не поняла ты ничего, — отмахнулась от нее Атеа, — Это были не обычные бабы. Я видела Птиц!

— Почему я не удивлена, — снова вздохнула Меред, — Послушай, ну когда тебе снилось что-то иное? Причем здесь я? Давай-ка, иди и засыпай. Они все будут твои, да-да. Дай мне поспать, пожалуйста — и сама отдохни.

— Меред из Паррена, ты выслушаешь меня, ясно тебе? — сердито зашипела Лебедь, заворочавшись и немедленно отдавив локтями печень Меред. Провозившись еще несколько минут и наконец устроившись так, чтоб та ни рукой, ни ногой шевельнуть не могла, Атеа наконец успокоилась, упираясь подбородком в переплетенные пальцы. Меред кривилась, ощущая ее локти на своих ребрах, но молчала, — Так вот… Ты даже представить себе не можешь! Я не совсем поняла — сон был странный, — сбивчиво начала она. Меред ощутила себя великомученицей на людной площади, которая просто должна вытерпеть посланное ей испытание, и сдалась, — Они все были с крыльями. Целая куча баб…

— Женщин, — буркнула Меред, страдальчески глядя в потолок.

— …целая куча баб с крыльями! Как в легендах про Наставниц! Понимаешь?

— Да.

— Да ничего ты не понимаешь, — раздосадовано засопела Атеа. Помолчав, она добавила, — Я, на самом деле, тоже не особо-то поняла. Вроде и как мы — а вроде другие совсем. У них не было Дара Хартанэ. Вместо него что-то иное — такое странное ощущение от них было.

— Ты еще и ощущала во сне? — скептично осведомилась Меред, — Обычно ты ведь просто глазеешь.

— Ну, я и глазела, — согласилась девушка, и Меред, несмотря на усталость и легкое раздражение, усмехнулась. Мягкая кудель ее волос походила на одуванчиковый пух, легкий и пушистый, и пахло от золотистых локонов медом и яблоками. А еще, совсем немножко, зимой, — Глазела, да… — голос ее стал мурлыкающим — эти нотки слышались даже тогда, когда она говорила шепотом, — Там таки-и-и-е, ох, Меред! Как на подбор! Если я увидела наше будущее, то ни о какой старости и речи быть не может! Я не могу разбрасываться подобными экземплярами!

— Конечно, не можешь, — Меред широко зевнула, и веки снова стали тяжелыми и горячими, словно кто-то залил глаза расплавленным оловом, — А теперь давай спать. Время еще есть, и нам стоит отдохнуть…

— Никаких спать — я уже проснулась, — безапелляционно заявила златовласка, — Как ты думаешь, что означал сон?

— То же, что и всегда. Тебе нужна женщина. Спи, пожалуйста.

— Я не хочу спать! — еще один ощутимый тычок под ребра заставил Меред дернуться и согнал легкую пелену сна, что медленно и приятно наползала на нее. Мысленно выругавшись, девушка с трудом приоткрыла глаза, — И ты не спи. Говори со мной. Если бы мне нужна была женщина, я бы уже давно ее нашла. Здесь что-то другое.

Меред вздохнула, ощущая себя глубоко несчастным человеком. Сбежать из этого захолустья от Атеа и поспать где-нибудь в снегу она, конечно, могла бы, однако вряд ли это принесло бы ей желаемый отдых. Тем более что они уже свернули с Железного Тракта в селение на границе Эллоина и Тиннереда, а потому их дороги вот-вот должны были разойтись. Меред не совсем осознавала это: она привыкла, что где-то поблизости всегда крутилась эта несносная девица, что бы ни происходило. А ныне совсем скоро она уйдет своим путем, и впервые Птицы разлетятся в разные стороны. Это было странно. И немного грустно. Меред уже тосковала по ней, хоть и упорно отрицала это самой себе.

Атеа принялась размышлять о крылатых женщинах, покоряющих небо и рассекающих кружевные облака длинными маховыми перьями, и Меред слушала ее вполуха, перебирая ее кудри и ощущая странный покой пополам со светлой грустью. Ей не хотелось надолго расставаться с этой сумасбродной женщиной, однако она была лишь частью великого Узора, лишь перышком на ветру, и что она могла сделать и сказать против воли Хартанэ? Богиня завязала судьбу Атеа сама, сама ее направила, и потому Меред могла лишь отступить в сторону и дать ей возможность исполнить волю Неба. Лебеденок вырос, а ты все пытаешься присматривать за ним? Ты ведь отпустила ее — так отпусти до конца. Совсем. Словно ощутив ее печаль, Атеа приподнялась на локтях, при этом больно надавив на грудь Птице, и пытливо заглянула ей в глаза.

— О чем ты думаешь?

— Ну, уж точно не о твоем сне, — Меред чуть заметно улыбнулась, рассеяно подхватила пальцами золотой локон и позволила ему соскользнуть вниз по руке крохотной змейкой, — Не бери в голову, Атеа.

— Ну вот только не строй из себя такую таинственную и загадочную госпожу, тебе не к лицу — да и к тому же, я тебя знаю, — фыркнула Лебедь, и даже в темноте Меред видела, как та капризно вздергивает левую бровь. Пожав плечами, Птица вздохнула.

— Правда — это все неважно. Я… я немного скучаю по тебе — но это ничего.

— А чего скучать-то? — в темноте блеснули ее глаза солнцем, застывшим в капле медовой смолы, — Я же здесь. Иногда ты удивительно глупа, Меред, не в обиду тебе сказано будет.

— Действительно, — легко согласилась Меред, мягко надавливая на затылок девушке, чтоб та наконец успокоилась и прекратила вертеться, — Ты права.

Они еще долго лежали в тишине и молчании, и каждая из них думала о своем. Иногда Атеа принималась снова размышлять вслух о сне, и Меред выхватывала отдельные образы из ее слов, гадая, что же она видела — и как она это видела. Смотрим ли мы все одинаково на этот мир? И видишь ли ты то же самое, что и я, когда я рассказываю тебе сказки своей земли? Почему-то ей казалось, что нет. Почему-то думалось, что песчинка знания в разных сердцах обретает разные краски и оттенки — словно луч света, преломляющийся в цветной грани самоцвета. С какой стороны ни посмотри на него, он будет разным.

— Расскажи мне сказку, — сонно попросила ее Атеа, вырывая девушку из легкой сети туманных мыслей, — Последний раз.

— Почему последний? — тихо удивилась Меред, — Ты собралась взрослеть?

— Нет, конечно, — недовольно хмыкнула Лебедь, — Просто мне невесть сколько придется строить из себя королевскую дочурку — по крайней мере, до того времени, пока мы с тобой не встретимся вновь. Так что, раз уж ты меня бросаешь, дорогая, будь добра — потешь ее королевское величество славной историей. А не то не миновать тебе моего гнева, так и знай.

Меред тихонько усмехнулась. Она не успела заметить, как взъерошенная Птица пригрелась под ее одеялом, уютно устроилась у нее на груди, подмяв под себя, и явно решила никуда отсюда не уходить. Впрочем, сама Меред не была против. Теперь это не было больно. Теперь это было по-настоящему хорошо и тепло, искренне и ласково, и она ощущала себя — впервые за долгое время — целостной. Словно чьи-то руки разгладили глубокие раны-борозды, изрезавшие землю, долгое время не знавшую дождей, а потом с неба пролилась вода, сладкая и живая, и засуха наконец закончилась. Картинка была яркой, слишком яркой, и Меред, осторожно прижав к себе тонкую фигурку, задумчиво выдохнула:

— Знаешь, у нас в степи зной был особенный…

— Зной в Келерии тоже особенный, — ядовито отозвалась Атеа, — Такая жара, что сидишь у окошка и гадаешь, что же надеть — меховой зимний плащ или шерстяной двуслойный?..

— Засуха стояла с самого начала лета и едва ли не до осени, — не обращая внимания на едкий тон Атеа, продолжила Меред, — Солнце выпивало землю — так, что под ногами расползались трещины с палец толщиной, а трава едва-едва вырастала, была бурой, горячей и такой пахучей, что голова от того запаха кружилась. Она не могла напиться дождей, а потому напивалась солнцем. Глина крошилась в мягкую-мягкую пыль, и было очень приятно ходить по ней — разве что горячо очень. И песок раскалялся до такого, что к морю мы бежали опрометью, лишь бы быстрее окунуться. Над водой парило, воздух дрожал — и рыбки выпрыгивали прямо из волн… Брызги во все стороны, радуги и серебро, и свет в полупрозрачных плавниках. Знаешь, мне казалось, что они похожи на русалочьи хвосты.

— Разве русалки живут в море? — недоверчиво Атеа взглянула на нее, задирая голову. Меред улыбнулась ей, словно ребенку, и серьезно кивнула:

— Живут. Мы зовем их арани. Говорят, что они ведут корабли через шторм домой, и моряки не раз видели, как в грозу те выпрыгивают из-под кормы и ловят молнии руками, швыряя их в море, чтоб они не вонзились в мачты и паруса. Арани добры к детям Паррена. На причалах мы всегда оставляли дары для них — венки из степных трав, материнские бусы, цветные ленты, и моряки, уходя в плавание, забирали наши подарки и отдавали их морю. А если кого забирала волна, вреда ему не было — ни один ребенок близ Паррена не утонул. Зато потом рассказывали, что кто-то вытолкнул их из воды, и страшно совсем не было. А обернешься — только хвост серебряный мелькнет, почти что рыбий, только больше, гораздо больше.