Aelah – Дикая охота. Полотно дорог (СИ) (страница 125)

— Я больше не могу, — признала ведьма, устало смахивая со лба мокрые пряди, — Видишь — это действительно сложно: у меня вот не получилось.

— Ничего, — Даэн подошла к ней, мягко забирая из ее рук Крыло и пряча его в ножны на поясе. Ведьма сама привалилась к ней, разгоряченная, изможденная, и Даэн с наслаждением обняла ее, вдыхая ее запах, — Хартанэ приходит лишь спустя годы тренировок. Этому учат долго.

— Почему ты не сказала? — пытливо заглянула ей в глаза Мара, упираясь ладонями ей в грудь и чуть поглаживая кончиками пальцев кожу. Даэн легонько поцеловала ее в висок, губами снимая сладкую соль с ее кожи.

— Чтобы ты хотя бы попыталась, Мара, — она улыбнулась женщине, что нахмурила тонкие брови с красивым изломом и ворчливо отозвалась:

— Я бы и так попыталась…

— Ну конечно, конечно, — скрипуче передразнила она ведьму, и та, фыркнув, попыталась отстраниться от рук Птицы — но Коршун не отпускала, с нежностью глядя на нее. Привлекая Мару к себе, Даэн опустилась на ворох сена, усаживая ведьму на свои колени, — Иногда мне кажется, что тебе и впрямь пятьдесят лет, моя старушка.

— Судя по тому, как ты держишь меня, еще иногда тебе кажется, что мне лет пять, — иронично прищурилась Мара. Впрочем, выпутаться из рук Даэн она не пыталась, и Птица лишь прижалась лбом к ее плечу, наслаждаясь тишиной, текущей по венам внутри них обеих.

— Разве что пять тысяч — а то и больше. Ты гораздо древнее меня и всего сущего в этом мире, — Даэн ощутила, как прохладные руки ложатся на ее плечи и несмело трогают косточку у основания шеи, соскальзывают на ключицы и возвращаются обратно. В этом не было никакого вожделения — лишь теплая нежность мягких ладоней, и сквозь это прозрачное прикосновение Птица чувствовала любовь. Голос Мары прозвучал где-то над ухом, и в нем слышались искорки смеха:

— И что же, заслужила ли я какое-нибудь имя своим Танцем?

— Конечно, — улыбнулась Даэн, — Я буду звать тебя Фазаном.

Пальцы Мары, перебирающие выбившиеся прядки на ее затылке, вдруг замерли.

— Почему Фазан?!

— Со стороны, Мара — не серчай уж — ты выглядела как Фазан, — со смехом Даэн уворачивалась от ее кулаков, что тут же начали колотить ее по плечам, — Очень серьезный и царственный Фазан, знающий себе цену, надо сказать! Ай!..

Они повалились на сено, и тычки посыпались на Даэн со всех сторон, и ей оставалось лишь с хохотом ловить руки ведьмы, пока та, возмущено кряхтя, словно рассерженный деловитый еж, избивала ее. Разве может быть так, чтоб тебя у меня — отняли? Разве могут боги, что правят всеми мирами, разлучить нас с тобой? Под спиной приятно кололись сухие былки, и сладкий аромат полей и колосьев, тянущихся к солнцу из теплой земли, пропитывал кожу, прорастая сквозь тело и стремясь к небесам, и над ними гудели толстобокие пчелы с пушистыми спинками в золотой пыльце, и мелкие дикие цветочки с синими лепестками терялись среди наливающихся жизнью стеблей…

Коса Мары рассыпалась по плечам, и женщина рухнула рядом с ней, посмеиваясь и вытягивая ноги поверх ее ног. Даэн обняла ее за плечи, ощущая, как нежность наполняет все ее существо.

— А если серьезно, — она повернула голову к Маре, легонько касаясь губами ее лба, — Я бы назвала тебя Синичкой. Молодой еще совсем, осторожной… Ты Танцевала очень…

— Неуклюже, — буркнула ведьма — беззлобно, впрочем. Даэн мягко щелкнула ее по носу:

— Нет. Очень… так, как Танцуют совсем птенцы — но при этом сознательно, взвешенно. Почему-то мне в голову сейчас пришла синичка… Знаешь, как будто она сидит на ветке, рябиновой, например, и гроздь такая алая, яркая…

— И уже зима, — тихо продолжила Мара, устраиваясь на ее плече. Коршун хмыкнула:

— Да, и уже зима — но только самое начало. И вот эта синичка сидит на ветке и смотрит на меня, клонит голову набок, а я протягиваю ей ладонь, на которой пшеничные зерна лежат. И она присматривается ко мне, перепрыгивает с ветки на ветку, подлетает к протянутой ладони — и тут же летит обратно к ветке, испугавшись моего вздоха. Но потом все-таки берет зернышки…

Воцарилось молчание. Мара, рисуя кончиком пальца неведомые руны на животе Даэн, тихонько спросила.

— А что еще ты видишь?

— Еще? — Даэн задумалась на миг, — Хм. Не знаю даже… Понимаешь, я не то что бы вижу — так, приходит в голову всякое. Обрывками. Будто картинки.

— Расскажи мне, — мягко попросила Мара, а затем добавила — совсем уж неслышно, почти бесшумно, — Дай мне поглядеть вместе с тобой.

Просьба была странной, и почему-то Даэн вспомнила, как Мара впервые показывала ей видения — в их самую первую ночь, в белом городе пещерных эльфов. Как она пела свою колыбельную про дом, в котором шел дождь, и меж половиц прорастала дикая трава и рожь. Как свет скользил по ее бокам золотым перышком, и как красиво он танцевал на белой, нежной коже. Птица лишь крепче прижала к себе Мару, закрывая глаза и сосредотачиваясь на золотой искорке, прячущейся где-то в груди.

Поначалу было темно и шумно, словно весь мир вокруг решил помешать ей. Однако Даэн вознамерилась подарить Маре сказку — если женщина попыталась Танцевать, то почему бы ей, Птице, не попробовать общаться с ней на языке видений? Мешали мысли, гудящие недовольным осиным роем, мешала тревога, ледяным кольцом сковавшая внутренности, мешало практически все — но Даэн упрямо гнала от себя любые эмоции и ощущения, и те кружились где-то внутри нее ворохом сухих листьев, пойманных вихрем. И вскоре беспокойный осенний ветер унес их, растирая в пыль и отпуская прочь, и Даэн наконец увидела в этой темноте внутри себя слабый сероватый отблеск. Не совсем понимая, что делает, Птица потянулась к нему, стараясь не мыслить и не раздумывать — и в следующий миг словно невидимая дверь отворилась, и стены рассыпались, размылись, а затем их и вовсе не стало.

Цвели фиалки. Сизые сумерки робко ступали меж тонких берез, перешептывающихся друг с другом, и от земли тянуло прохладой — оно и не мудрено: в спутанной траве, мягкой, словно девичьи волосы, журчал ручей, ключем бьющий из-под огромного камня. Далеко в низину спускалась легкая дымка — казалось, она путалась в тонких паутинах, и из нее крохотные паучки плели свои сети, растягивая их меж замшелых корней, под которыми дети так любили прятать свои сокровища. Где-то в туманах мерцали огоньки — то светлячки поднимались из травы, зажигая свои фонарики. И пахло сладко-сладко, и в травах терялись бледные звездочки ночных фиалок, зацветающих в первые дни грозового лета…

— Как красиво, — тихо прошептала Мара — Даэн ощущала ее теплую тяжесть на своей груди. Призрачный мир на грани сна и яви опасно дрогнул, грозясь снова стать жестким, неподатливым, но Птица удержала видение так, как удерживают пушинку, блуждающую следом за ветром.

Кованая калитка с узорными завитушками-перекладинами, что потемнели от времени, была приотворена. За ней начинался старый сад, и пахло влажной землей, щедро напоенной дождями. Листья, зеленые, но уже тронутые первыми заморозками, клонились к земле под тяжестью капель, и прозрачная влага то и дело срывалась вниз, прокатываясь по изогнутым спинам травинок, а затем падала наземь, сливаясь вместе с животворящей черной материей, проникая в нее, впитываясь в нее, просачиваясь меж бахромы корней — и ниже, ниже, к самому огненному сердцу, чтобы там соединиться с пламенем и стать паром.

Видение показалось ей обломком перламутровой раковины, который пенная волна подхватила с берега и унесла обратно в пучины: миг — и его не стало. Но затем щедрые воды великого океана принесли ей новый дар, и она приняла его, рассматривая так внимательно, как только могла, и стараясь не упустить ничего, ни единой детали.

Здесь не было множества красок — лишь синь всех оттенков, от чернильной до бледно-сиреневой, поддернутой бирюзовой дымкой и россыпями звезд. Здесь не было тропинок — лишь белый туман, растекающийся пролитым молоком по небу.

Я точно знаю, что это небо…

Звезды сплетались, множились, и на лугах, усыпанных серебряными искорками, росли деревья из звезд, и меж них гуляли звездные создания, одетые в туманы далеких миров. Их глаза полнились светом, и они безмолвно глядели на тех, кто осмелился заглянуть в их дом.

Как ты думаешь, это боги?

Женщина с покрытой призрачным платком головой сидела на огромном валуне, глядя на странный алтарь перед собой. На круглом плоском камне чья-то рука вырезала спираль, длинную, закручивающуюся невероятно туго, и по желобу, повинуясь плавным движениям мягких рук, ползли капельки света, совсем медленно у края, и быстро — ближе к центру. Женщина легко поворачивала руку, и свет тянулся туда, где все ярче и ярче разгоралось солнце нового мира, такое ослепительное, что глазам было больно, а затем она подняла голову, и платок соскользнул с ее плеч, обращаясь в дымку, в туманные нити, что таяли прямо на глазах и опадали к ее ногам.

— Что это? — просипела Даэн, ощущая, как возвращаются твердые жесткие стены, обнимают ее со всех сторон и не дают пробиться туда, к тем видениям. Птицу трясло, и почему-то сейчас ей было тесно в собственном теле. Она резко села, осторожно придерживая Мару, и повернулась к ней, вглядываясь в ее лицо. Глаза ведьмы были закрыты, но на губах блуждала нежная, почти невесомая улыбка. Несколько секунд она молчала, а затем хрипло ответила: