АЕ – Новая микстура (страница 6)

Захваченный корабль и большую добычу готовили в плаванье. Под вечер Питер приказал перебить всех тяжелобольных и раненых из числа пленных.

Блие не было их жалко, и он не чувствовал вины. Таких людей, как и страданий, причинённых не его волей, здесь было множество. Погибшие, изнасилованные, изувеченные пытками совсем ничего не значили для Питера. Он совсем не искал оправданий своим действиям. Больше, был доволен и собой и своим могуществом, и не потому, что был бессердечен. Напротив, впервые переселившись в древнюю Элладу, он страдал за этих людей, за их боль и смерть, увечья, причинённые им. А затем их страдания стали привычны, его божественная сила увлекательна, и он перешёл на другой, высший уровень, по сравнению с этими людьми. Теперь он ощущал себя иной субстанцией, был над этой толпой, их человеческие измышления не были применимы к его деяниям. Пытаться этим людям постичь смысл его поступков такое же шарлатанство, как землянам толковать сны существа с другой планеты. Здесь он будто играл в компьютерную игру, и гибель его или чужой армии означала лишь, выиграл он у компьютера или нет. Его увлекал сам процесс игры, роль насильника, убийцы, жреца, повелителя, все эти захватывающие ощущения!

Тёплой южной ночью, под звёздным небом, на торговой площади шёл пир победителей. За рядами столов сидели его подданные. Между столами горели костры, на длинных древках копий дрожали в темноте огни факелов. На вертелах жарились целые свиньи, бараны, быки. Рабыни разносили вино и хлеб. Питер сидел в захваченном кресле тирана, на серебряных и золотых вставках блестел огонь и казалось, трон в огнях иллюминации. Шумный пир продолжался до утра.

Последний день в захваченном городе его воины отдыхали, забавлялись с пленницами, до которых допустил их Питер. А ночью, накануне отплытия, оставшись один в тёмных покоях мёртвого тирана, Блие впервые вспомнил, что уже через четыре дня ему возвращаться в двадцать первый век. Он зажмурился, будто ослепило светом фар. Так скоро возвращаться в мир одинаковых, безликих в равноправии людей, в мир, где в столкновениях, словно в автомобиле, смягчают удар подушки безопасности. В том мире самое страшное, что может приключиться, это крик Джоан, да недовольные взгляды коллег, а самое прекрасное, тайные вылазки в большой город к продажным женщинам и пьянству, когда здесь смерть, власть, похоть, мучение, всё живёт и клокочет, а там, словно за стеклом, настоящая жизнь спрятана в коробках домов, лабиринтах кварталов, гаражах и уединённых подвалах. Там вновь будут подавлены живые чувства, там вновь он станет скучным, тихим профессором, живущим в роли одинокого, застенчивого человека.

Но ведь и там и здесь он был самим собой! И чем глубже прятались его чувства там, тем сильнее они жили здесь, и тем тише он был там.

Невозможно было бы всю жизнь прожить здесь или там. И профессор рассмеялся вслух, представив, чтобы учинили его головорезы в университетском городке. Если бы машина времени могла переносить хотя бы десять человек сразу! Но мощности едва хватало на одного с грузом.

В доспехах, потрясая копьями, размахивая мечами, громко топоча деревянными сандалиями по асфальту, колонна его людей бежала бы по тихой улице, под сенью сросшихся над головой платанов. Они ломали бы ногами, рубили бы топорами хлипкие двери, убивали мужчин и насиловали женщин. Смешная толпа голых преподавателей кафедры истории, во главе с деканом, сбившаяся в кучу, в окружении вооружённых древнегреческих воинов, забрызганных кровью, в гладких масках вместо лиц. Смешно видеть голую Джоан, как она бежит, прыгая незагорелыми грудями, трясясь желе толстых бёдер от его весёлых солдат. Вообще мысль, забрать её сюда и сделать храмовой проституткой. Его низкорослые ребята будут довольны иметь такую огромную тушу! Экзотика, чудо природы. Только представить, как жила она, преподавала, смотрела телевизор, воспитывала детей, уважала себя необычайно за ум, успехи, презирала Питера, и вдруг, в пять минут оказалась в Древней Греции храмовой шлюхой, а Питер её повелитель! «Это было бы увлекательно!» – подумал Питер по-английски и с этой мыслью заснул, укрывшись красным шерстяным одеялом, обшитым по краю золотыми птицами и рыбами.

ЖИЗНЬ СНА

Предисловие.

Во сне перевоплощается жизнь. Во сне события обыденной жизни принимают причудливый облик. И этот загадочный облик, и сам запутанный сюжет сна, есть информация о сущности каждого из нас. Сущности чувств и мировосприятия, что скрываются в тени рассудка.

Вступление

Сновидец. Семейный мужчина средних лет и среднего роста. Служащий среднего звена, средней по размерам компании. Любящий отец единственной дочери. Хороший водитель среднего по цене, но подорожавшего с трудом и потому любимого автомобиля. Со средней школы счастливый друг. Осторожный обладатель незамужней любовницы. Любимое чтение газеты и исторические романы. Любимое зрелище спорт.

Он разделся, покрыв одеждой спинку стула, лёг в кровать, пожелал жене в потолок «спокойной ночи», повернулся к ней спиной, и, усталый, заснул:

«Будильник звенел долго, было видно, как внутри него стальной язычок бьётся о блестящие стенки разбухших гланд. Наконец на вскрике он захрипел, покачнулся, спрыгнул со стола, покатился по солнечному окну на вишнёвом паркете, воткнулся в узкую дверную щель, звякнул, дверь приоткрылась, и скрылся. Я вскочил. Белое одеяло подлетело кверху, повисло на рожке люстры паранджой. Я отпихнул занавес и прошёл босыми ногами по паркету, прохладному в тени и тёплому в окне. Собрав быстро каменные ступени выскочил на улицу.

Будильник резал встречную толпу, что расступалась, словно раскрывались кулисы. В конце человеческих шпалер стояла фигура, которая с дрожью, высушивая дыхание, вырастала в моих глазах. Будильник ударился в рытвину в асфальте, звякнул, полетел, блеснув на солнце стальной спиной, и упал в руку Генерального Директора. Не успел! И не сделал домашнее задание! От разрывающегося в крике и дрожи часового механизма взгляд Генерального Директора стал медленно взбираться по моему телу.

Я продавил телом человеческую стену, что подалась, как дряхлая каменная кладка. Из толпы, обернувшийся мне в след, нырнул в подъезд.

В подъезде, сидя на холодной ступени лестницы, освещённой электрическим светом, отдышался. Взгляд опустился от двери вниз, я увидел, что совершенно гол. Голый в городе, где меня уже ищут. Дома наверняка засада. Жену вскоре возьмут под контроль. Дочь они не тронут. К Степану!

Приняв усталый и независимый вид, я вышел на улицу. Толпа ожила и двигалась, не замечая меня. В квадратном дворе затопленном тенью одинокий мужчина с ростом карлика выгуливал на золотой цепочке синюю собаку. Собака была огромная, мужчина только на голову выше; всадником оседлал бы спину. Карлик повернул голову, я узнал Степана, бывшего профессионального баскетболиста, теперь спортивного агента. Он покачал мне несколько раз головой и скосил глаза на подъезд. В груди оборвалось. Я благодарно моргнул и ускорил шаг. Вдруг двери подъездов со стуком о кирпичную стену стали распахиваться одна за другой, словно стреляли, одиночными и очередями. Во двор выбегали солдаты лейб-гвардии гренадерского полка в парадной чёрной форме с золотыми пуговицами в два ряда, расходившихся к плечам, с киверами, подхватив наперевес мосинские винтовки образца 1891 года с четырёхгранными штыками. Я кинулся бежать и сразу почувствовал, как больно ударяются обнажённые ступни о твёрдый асфальт. Выскочив на улицу, обернул на себя взгляды прохожих. Женщины из бухгалтерии, весь отдел продаж, мои клиенты, дочь видели меня голым. Мой шеф смотрел на меня, злорадно улыбаясь.

«Бежать на стадион, там, среди обнажённых атлетов не буду выделяться». Сквозь толпу я бросился к дороге. Оттолкнул милиционера, который записывал в книжку, перепрыгнул по капоту к водителю, раскрыл дверь и выдернул его за руку на проезжую часть.

Сверху, как с крыши дома, видна милицейская машина, что мчится по пустому Олимпийскому проспекту, сверкая огнями. Рядом, по тротуарам вдоль проспекта, разрезая цветастую толпу, извиваются две чёрные змеи гренадёр. На повороте машину занесло, под свист шин она пошла боком, я вжал педаль газа, она рванулась вперёд и остановилась у распахнутых ворот стадиона.

Стало жгуче стыдно, что так много людей видели меня голым.

По шершавой дорожке стадиона я медленно пошёл в ряду между белыми линиями разметки. Неожиданно, прямо передо мной оказались моя жена и друг Рома. Обнажённые, они стояли боком ко мне. Она наклонилась телом вперёд, упёрлась ладонями в колени. Её плоские длинные груди свисали, потное лицо, с выражением похотливого блаженства было повёрнуто ко мне, волосы клубились растрёпанной причёской. Рома стоял за ней выпрямившись, огромный его орган входил и выходил из её тела. Мы встретились взглядами, он сказал: «Не обращай внимания. Это не должно повлиять на нашу дружбу. Мы же однокашники, друже». Жена громко закричала, он торопливо сказал: «Извини, брат, потом договорим», – и стал толкаться в неё сзади быстрее. Она кричала всё громче, громче, потом замолкла, увидела меня, и перебивая частое дыхание словами сказала: «А ты… так… никогда… не мог».