АЕ – Девять фантастических (страница 3)

Прошли столетия, и отстраненное наблюдение стало слишком бедным. Было решено изучить несколько особей в резервации.

Глубокой дождливой ночью семью выкрали из землянки. Оберегая психику, всех усыпили, чтоб они проснулись на новой поляне, у реки, рядом с лесом, почти как на прежней стоянке.

За время краткого сна мы взяли образцы крови, мочи, кала, кожи, волос, даже грязь из ушей. Замерили величину и соотношение внутренних органов, строение скелета и формы костей. Их тело было тождественно человеческому, лишь мозг граммов на двести меньше средних значений. Но этот факт лишь подтверждал гипотезу, что с развитием человека, увеличивается объём его мозга.

Очнувшись, дикари были напуганы. Они метались вдоль берега реки, между деревьями в лесу, криками оглашая тишину. Дети плакали и бегали за родителями. Но через несколько дней семья успокоилась. На новое место мы перенесли их запасы, наметили ямки, одну из которых они легко превратили в жилую нору.

Девственный участок леса был богат плодами. По мелкой реке мы сгоняли вниз рыбу, чтобы они выбрасывали её на берег руками. Семья сносно перезимовала; умерло только двое детей, но съели, да и то не полностью, только один трупик, – запасов еды хватало, и останки второго разорвали птицы и звери.

Перезимовав, пусть и с нашей помощью, семья доказала способность к выживанию даже в малой группе.

Пришла весна. Люди ползали по поляне, подметали длинными волосами землю с лужами и пятнами снега, собирали в рот первые свежие травы. Тёплыми днями семья грелась на солнце, оглашала радостными криками реку, и всё чаще совокуплялась.

Мы же искали возможность искусственно, извне пробудить в них сознание и стимулировать разум. На поляну и опушку леса мы стали подбрасывать скребки, резаки из точёного камня, каменные молотки, привязанные к рукоятям из сучьев, остроконечные палки, лоскуты шкур.

Почти всегда дикари равнодушно проходили мимо. Иногда пользовались этими орудиями, но потом бросали, как дети надоевшую игрушку. Глупо было надеяться, что первобытные люди перешагнут столетия и постигнут устройство молотка или острия палки, а тем более воспроизведут их. Но создавая резервацию, мы надеялись и всё ещё надеемся пробудить к активности слаборазвитый разум.

Пронеслись тысячи лет. В резервации, выросшей до десятков семей, всё также живут в землянках люди, всё также собирают плоды и запруживают реку, едят падаль и поедают в голод стариков и детей. На протяжении этих тысяч лет им подкладывали орудия труда, готовые или разобранные в простейший конструктор. Дарили якобы случайный огонь. Сурово угнетали жизнь, чтобы они учились думать и выживать. Но у сотен тысяч поколений орудия труда лежали под ногами. Дикари брали их, использовали, и не различая от обычных камней и сучьев, бросали. Они грелись у огня и расходились, когда он погасал. Они вымирали, оставались сильнейшие, и продолжали жить прежней жизнью.

Мы думали, что наша помощь препятствует естественному развитию разума. Но и вне резервации, на огромных пространствах планеты жизнь не менялась; действительно случайный огонь также погасал, удобные крепкие палки, острые камни, также отбрасывались прочь, как бесполезные коряги.

Наша цивилизация за десятки тысяч лет, прошедших с чудесного мгновения величайшего открытия, достигла своего расцвета и медленно дряхлела. Жизненная энергия с каждым поколением мало-помалу, но покидала наше тело. В идеальных условиях, мы быстрее старели и время нашей жизни с каждым тысячелетием сокращалось. А на чудесной планете история, казалось, остановилась, и только потому, что с каждым тысячелетием популяция человека Новой Земли росла, происходили наводнения и извержения, землетрясения, новые и новые поколения учёных отмечали ход времени.

И с каждым новым тысячелетием, мы всё яснее понимали, что эти люди животные. Антропометрически, дикари Новой Земли были совершенно людьми, оставаясь совершенно животными.

Однако, изучая их жизнь, мы постигли, что создало нашу цивилизацию. В нас есть то, чего лишены туземцы Новой Земли, – способности сделать качественный скачок. Если животное приучить получать механическое электричество, оно всё равно не может разработать биоэлектростанцию. Оно не сможет перейти от камня к орудию из камня. Люди Новой Земли лишены дара, совершившего эволюцию, – дара творчества.

Вот почему человек с планеты Земля, Лес на Сибири, тонкая плёнка на льду Аида есть формы разумной жизни, а человек на планете Новая Земля – животное. И сейчас, на закате существования нашей цивилизации, которой осталось, быть может, всего лишь несколько тысяч лет, мы понимаем, что мы, да и иные разумные существа, мы так и не постигли главную тайну Вселенной, тайну, которую нам помогли осознать животные люди Новой Земли, – тайну творческого дара.

Блие.

Богу – богово.

Глава первая.

Занавешенное жалюзи окно было приоткрыто, узкий луч тянулся наискось через тёмный кабинет к столу. Из квадратной малахитовой пепельницы, грубой, будто работы древнего мастера, поднимался дымок и струился наискось по солнечному лучу к окну. За столом сидел профессор Питер Блие (Peter Blear). Ему было тридцать пять. Сквозь прямоугольные стёкла в роговой оправе он вглядывался в монитор слезящимися глазами. Правая рука медленно опускала мышь по коврику; строки на греческом языке сменялись новыми. Над строками блестели две залысины в коротких чёрных волосах. Он опустил голову записать на листке, шею уколола бородка, на экране засветилось гнёздышко макушки в редких ростках последних волосинок.

Джоан, его многовластный начальник, руководитель отдела древней истории кафедры истории университета, давно ушла домой. Уже ушли и все благоразумные преподаватели, – ему же оставили проект программы научной конференции. До позднего вечера он писал электронные письма коллегам, выискивал в Интернете новые публикации об «экономических и культурных взаимосвязях городов-государств, членов первого Афинского морского союза». Питер читал, писал, печатал. Но иногда, словно красное вино амфору, его тело заполняла жаркая ярость, – он швырял мышь, и она свисала на проводе со стола, швырял ручку, и она отлетала от прочнозапертой двери, толкался от стола, и стул на колёсиках ударялся в стену; все опять заняты собой, на него снова свалили свою работу, и он вновь не посмел отказать!

Но напряжение исчезало, когда вспоминалось, что уже в пятницу начнётся отпуск. Он улыбался отпуску, семеня каблуками подъезжал на стуле к столу, и с улыбкой, которая не сходила с круглого лица, читал вновь на греческом, английском, немецком о древней Элладе.

Утром, в перерыве между лекциями, пышнотелая Джоан, высокая американка лет сорока с большими грудями, всегда нацеленными на собеседника, на которые пялились студенты, исчиркала с гримасой на лице его план. Её лицо, когда она говорила с ним или о нём всегда было неспокойно, как многошумное море; оно или недовольно морщилось, или неестественно приветливо улыбалось. Блие Джоан была неприятна этим лицемерием, громким голосом, но сильнее, той робостью, которую наводила на него. Сейчас он слушал её недовольные реплики, и ему было неудобно, что выкрики, резкие, словно военные команды, слышны в коридоре, где проходили преподаватели и студенты, хотя он и знал, что все привыкли к её власти над ним. А Джоан, словно нарочно, всё повышала и повышала голос, а Питер всё не решался просить её говорить тише. Больше стыда его злило знание, что план конференции будет его, она лишь переставит местами слова да добавит свою тему. Но злость пряталась, а он сидел перед ней как ученик, положив на колени кисти рук, выстроив ногти в ровный ряд навесных щитов на борту греческой триеры.

Выходя из кабинета на лекцию, он встретил сочувственный взгляд Лиз, секретаря исторического факультета. Это было оскорбительно.

Питер шёл по коридору, ему казалось, что все смотрят на него снисходительно, или насмешливо, потому как всегда он опустил глаза к полу; часто студенты забывали здороваться, или молчали с улыбочками и стремились подавить его нахальными взглядами, или преподаватели встречали его усмешками, либо вообще не замечали, – от всего он робел, сосредоточенность сходила, он терялся в аудитории.

Вот и сейчас, дверь в класс захлопнулась слишком громко, предав нервозность, отчего все глаза класса нацелились на него. Питер слишком тихо сказал «начнём лекцию», – на задних партах заговорили. Стало неприятно. Ведь это была самая маленькая, всего лишь восемь человек, но и самая любимая, факультативная группа. Здесь он преподавал студентам настоящее произношение ионического диалекта древнегреческого языка, который так правильно не звучал на планете уже несколько тысяч лет. Блие учил их своему особому произношению, которое совсем не походило на удобное для англоязычных преподавателей древнегреческого, упрямо объясняя на все возражения, даже недовольство, что его вариант произношения есть результат научных изысканий и именно так говорили древние.

Студенты занимались не первый год, и теперь случались моменты, когда в классе американского университета, в двадцать первом веке, несколько минут звучал ионийский диалект древнегреческого языка. Говорили о торговле, о том, что в порт пришли торговые суда с зерном, что закупят много масла, что урожай оливок был богат, и не будут вводить ограничения на вывоз оливок или оливкового масла. Разговаривая со студентами, слушая их речь, он на мгновение почувствовал себя в древнегреческом полисе, на торговой площади, и был этим счастлив. Счастье теплилось в нём, словно горел огонёк светильника в чёрной комнате. Он шёл в столовую и лелеял волшебное ощущение воплотившейся в двадцать первом веке древности. Он собирал на поднос обед и ему казалось, что и студенты почувствовали Элладу, её жизнь, её мир. Он садился за столик и глупо улыбался перед собой.