Аджан Чаа – Тихая лесная заводь. Медитация прозрения от Аджана Чаа (страница 19)
Не забывайте памятовать о том, зачем мы приняли посвящение. Любой, кто проходит практику, подобную нашей, и не познаёт вкус пробуждения, просто впустую тратит своё время. Даже миряне с семьями, имуществом и обязанностями добивались этого. Тот, кто посвящён в монахи, должен быть в состоянии сделать то же самое.
Можно было бы подумать, что отказ от всего в мирской жизни и получение одежд и чаши лесного монаха должны положить конец проблеме обладания чем-либо раз и навсегда. Не являясь больше собственником автомобиля или стереосистемы, книг и шкафа, в котором они стоят, монах свободен. Но движение привязанного к вещам ума напоминает вращение тяжёлого маховика, который только незначительно замедлился.
Поэтому некоторые из западных монахов-новичков вскоре привязываются к своим монашеским одеждам, чаше и сумке. Крайне старательно они красят свои одеяния только в правильный цвет или придумывают способы, как стать обладателями новеньких, облегчённых чаш для подаяния, сделанных из нержавеющей стали. Забота, уход и даже привязанность к двум или трём вещам могут отнимать много времени, когда помимо медитации у тебя мало дел.
Несколько западных монахов, которые перед посвящением путешествовали по всему миру и были вольны и экстравагантны в выборе одежды и стиле своей жизни, вскоре обнаружили, что подчинение и соответствие правилам монастыря являются делом трудным и угнетающими их. Головы бреют именно так, монашеские робы носят именно так; предписывают даже то, как надо стоять и ходить. Поклоны старшим монахам должны выполняться именно таким образом, чашу для подаяний держат именно таким образом. Даже имеющий самые лучшие намерения человек с Запада может быть разочарован из-за необходимости подчинения всем этим правилам.
Один из монахов до посвящения был не просто обычным путешественником, а, как он сам себя называл, «костюмированным» хиппи, с колокольчиками и расшитыми цветами накидками, причудливыми шляпами и длинными косами. Соответствие монашеским правилам стало для него настолько трудным, что через несколько недель пребывания в монастыре он проснулся посреди ночи от кошмара, в котором он взял свои золотистые одеяния и сделал их зелёными и красными и нарисовал цветы и тибетские узоры на своей чёрной чаше для сбора подаяний.
Услышав эту историю на следующее утро, Аджан Чаа рассмеялся. Потом он спросил про свободу в Америке. Состоит ли она в том, что ты можешь делать со своей причёской, со своей одеждой? Он напомнил монаху, что если тот вернётся к своей медитации, то, вероятно, обнаружит более глубокое значение слова «свобода». Его задача состояла в том, чтобы обнаружить, что освобождение находится за пределами обстоятельств и времени.
Для каждого, кто испытывает подобную алчность в условиях отречения и простой жизни, этот опыт ярок, как никогда до этого. Трудности, связанные с чувством собственности и желаниями, совершенно не зависят от внешних обстоятельств: они пустили корни глубоко в сердце и могут атаковать вас в любой ситуации, при наличии любого имущества. Пока это не будет полностью понято и пока урок оставления не будет глубоко усвоен, каждая новая внешняя форма будет становиться лишь ещё одной ареной, на которой играет привычка к алчности.
Аджан Чаа хорошо осведомлён о том, как жизнь в лесу может выявить и порой усугубить проблемы, пустившие корни в уме или сердце. Его методика состоит в использовании аскетической дисциплины, чтобы позволить монахам бороться и работать напрямую со своими проблемами алчности или осуждения, ненависти или невежества. Его учение всегда в первую очередь возвращает монахов к их собственным умам, источнику и корню всех проблем.
Люди приходят и получают посвящение в монахи, но когда они смотрят на себя, то видят, что не находятся в состоянии покоя. Тогда они думают о том, чтобы сложить обеты, убежать отсюда. Но куда ещё они могут пойти, чтобы обрести покой?
Знайте, что хорошо, а что плохо, вне зависимости от того, путешествуете вы или живёте на одном месте. Вы не сможете найти покой на горе или в пещере; вы можете совершить паломничество к месту просветления Будды, ни на дюйм не приблизившись при этом к истине.
Возникающие поначалу сомнения естественны. Зачем мы занимаемся распеванием сутт и молитв? Почему мы так мало спим? Почему мы сидим с закрытыми глазами? Подобные вопросы всегда возникают, когда мы начинаем практиковать. Мы должны увидеть все причины страданий – вот что такое истинная Дхамма, Четыре благородные истины; дело не в конкретном методе медитации. Мы должны наблюдать то, что происходит на самом деле. Если мы наблюдаем за происходящими событиями, то увидим, что они непостоянны и пусты, и возникнет пусть небольшая, но мудрость. Пока что у нас ещё обнаруживаются сомнения и возвращается скука, потому что мы ещё не знаем реальность такой, какая она есть, не видим её ясно. Это не является неблагоприятным симптомом. Это всё – часть того, с чем мы должны работать, наши собственные психические состояния, наши собственные сердца и умы.
Аджан Чаа был необыкновенно терпим к приездам и отъездам своих западных учеников. Обычно новый лесной монах должен провести со своим первым учителем как минимум пять ретритов в сезон дождей, перед тем как отправиться в свои аскетические странствия. Аджан Чаа делал акцент на дисциплине как на важнейшей части своей практики – работать точно в соответствии с монашескими правилами и учиться подчиняться монашеским манерам и укладу сообщества. Но почему-то западным ученикам, словно любимым детям, предлагали особый, отличный от традиционного интервал для путешествий, чтобы они могли посетить других учителей. Обычно, когда кто-то уходил, это не вызывало суеты и быстро забывалось. Жизнь в Дхамме является жизнью в текущем моменте, целостной и полноценной. Аджан Чаа говорил с того места, где он сидел: «Никто не приходит и никто не уходит».
Спустя всего полтора года практики в Ват Па Понге один американец попросил и получил разрешение путешествовать и учиться у других учителей из Таиланда и Бирмы. Год или два спустя он вернулся, переполненный историями о своих путешествиях, о многих месяцах необыкновенной и интенсивной практики и целом ряде замечательных впечатлений. После завершения своей обычной серии поклонов его встретили так, как будто он никогда не покидал монастырь. После окончания утреннего обсуждения Дхаммы и консультаций, которые он давал монахам и посетителям монастыря, Аджан Чаа наконец повернулся к нему и спросил, обнаружил ли он какую-нибудь новую или лучшую Дхамму вне лесного монастыря. Нет – он изучил много новых вещей в своей практике, но на самом деле они также могли быть найдены и в Ват Па Понге. Дхамма – всегда прямо здесь, для любого, чтобы её видеть, чтобы практиковать. «О да, – смеялся Аджан Чаа. – Я бы мог сказать это тебе до того, как ты ушёл, но ты бы не понял».
Затем этот западный монах пошёл в хижину Аджана Сумедхо, старшего западного ученика Аджана Чаа, и рассказал ему все свои истории и приключения, свои новые понимания и глубокие прозрения, полученные в практике. Сумедхо слушал молча, заваривая послеобеденный чай из корней лесных растений. Когда рассказы были окончены и все прозрения поведаны, Сумедхо улыбнулся и сказал только: «О, как замечательно. Вот и ещё кое-что, что можно отпустить». Только это.
Западные монахи продолжали приходить и уходить, и все они усваивали для себя этот урок. Временами Аджан Чаа даже благословлял их на путешествия, хотя чаще он подтрунивал над ними.
Один английский монах, пребывавший в большой нерешительности в своих поисках идеальной жизни и идеального учителя, приходил и уходил, получал посвящение в монахи и слагал обеты уже несколько раз. «Этот монах, – наконец пожурил его Аджан Чаа, – носит собачий помёт в своей монашеской сумке и при этом думает, что любое место, куда бы он ни пошёл, плохо пахнет».
Другой английский монах, который также приходил и уходил из монастыря, несколько раз возвращался в Европу к работе, семейным обязанностям, а потом снова обращался в монашество, однажды сидел в хижине Аджана Чаа. «То, что ищет тот монах, – заявил Аджан Чаа собравшимся, – это черепаха с усами. Как вы думаете, как далеко ему придётся отправиться, чтобы её обнаружить?».
Другой разочаровавшийся западный монах отправился к Аджану Чаа, прося разрешения покинуть монастырь. Практика и подчинение правилам монашеской жизни были трудны для него, и этот монах начал находить недостатки во всём, что его окружало. «Другие монахи слишком много разговаривают. Зачем мы должны заниматься распеванием молитв? Я хочу больше времени для одиночной медитации. Старшие монахи не обучают новичков достаточно хорошо; и даже вы, – сказал он Аджану Чаа, пребывая в отчаянии, – даже вы не кажетесь таким уж пробуждённым. Вы всегда меняетесь – иногда вы строгий, иногда кажется, что вас ничего не волнует. Откуда я знаю, что вы пробуждённый?».
Аджан Чаа от души хохотал над этими словами, что одновременно удивляло и раздражало молодого монаха. «Это прекрасно, что я не кажусь вам пробуждённым, – сказал Аджан Чаа, – потому что, если бы я подходил под вашу модель пробуждённого, под ваш идеал того, как пробуждённый человек должен себя вести, вы бы продолжали оставаться захваченным поисками Будды вне себя. Но его там нет – он в вашем собственном сердце». Монах поклонился и вернулся в свою хижину, чтобы искать настоящего Будду.