Адриана Вайс – Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости (страница 20)

Я протягиваю ему флягу.

— Я принесла. Вода из Кристальной Слезы. Как вы и просили.

Он берет флягу, но не спешит ее открывать. Он взвешивает ее в руке, а затем переводит на меня свой тяжелый, пронзительный взгляд.

— Ты уверена, что это вода оттуда? — с издевкой спрашивает он, — А не из первой же лужи, которую ты нашла неподалеку?

Это оскорбление — после всего, через что я прошла, — становится последней каплей.

— Я бежала через ваш проклятый лес, чуть не стала обедом для какой-то твари, заблудилась, чуть не влетела в магический барьер, а вы смеете сомневаться?! — выкрикиваю я, сама удивляясь своей наглости.

На губах Крома появляется та самая медленная, хищная усмешка.

— Именно.

Он снова переводит взгляд на флягу. Я с замиранием сердца жду, что он сейчас сделает глоток и вынесет свой вердикт.

Но он делает не это.

Он, глядя на меня своим тяжелым, пронзительным взглядом, спокойно откручивает крышку и… переворачивает флягу.

Прозрачная, хрустальная, добытая с таким трудом вода выливается на землю, оставляя после себя лишь темное пятно у его ног.

Я стою, как громом пораженная, и просто смотрю на пустую флягу в его руке, не в силах произнести ни слова и совершенно не понимая, что, черт возьми, только что произошло.

Глава 18

Шок сменяется обжигающей яростью.

— Что вы себе позволяете?! — мой голос срывается на крик. — Я рисковала своей жизнью! Я с таким трудом добыла эту воду, а вы… вы просто вылили ее?! И что теперь должно подтвердить мои слова?!

В ответ на мою гневную тираду Кром смеется.

Громко, гортанно, от души. И этот смех, такой неуместный, такой издевательский, вгоняет меня в полный ступор.

— Что смешного?! — ошарашенно спрашиваю я.

Он вытирает выступившие от смеха слезы тыльной стороной ладони и смотрит на меня, как на самое забавное существо на свете.

— Смешно то, что ты поверила, — говорит он, и в его голосе все еще пляшут смешинки. — Неужели ты и правда подумала, что где-то в лесу есть волшебный родник, который определяет лжецов? Пташка, да это же самая древняя сказка, которую рассказывают детям, чтобы они не врали. Как ты могла купиться на эту ахинею?

Его слова — как ушат ледяной воды. Сказка? Он… он меня обманул?

— Сразу видно, — продолжает он уже без смеха, с долей знакомого презрения, — избалованная аристократка. Привыкла к сказочкам и к тому, что все проблемы решаются по щелчку пальцев.

Его слова бьют по самому больному.

Избалованная? Привыкла к тому, что все проблемы решаются по щелчку пальцев? Я?! Женщина, которая двадцать лет своей жизни провела за серым офисным столом, перебирая пыльные папки, чтобы выплатить ипотеку?!

— Да что вы вообще знаете о трудностях?! — надвигаюсь я на него, и обида придает мне сил. — Я горбатилась всю свою сознательную жизнь на такой работе, о которой вы и понятия не имеете! Я знаю, что такое вставать до рассвета и возвращаться затемно! Так что не смейте говорить, будто я не знаю, что такое труд!

Я осекаюсь, понимая, что несу что-то совершенно неуместное для этого мира. Но меня уже не остановить. Я подхожу к нему вплотную и заглядываю в его удивленные глаза.

— Но… если все это ложь… — мой голос падает до яростного шепота, когда до меня доходит весь ужас ситуации. — Если родник — это просто родник… тогда зачем?! Зачем все это было?! Для чего я рисковала своей жизнью?!

Ярость отступает, ему на смену приходит боль и непонимание.

Я жду ответа. Оправдания. Чего угодно.

Кром смотрит на меня долго, пристально, и его лицо становится серьезным. Веселье исчезает из его глаз, уступая место чему-то глубокому, древнему, как сам этот лес.

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, но тут же упираюсь спиной в ствол дерева. Кром накрывает меня своей тенью, упирается ладонями в ствол по обе стороны от моей головы, заключая в ловушку. Я снова чувствую этот дикий, пьянящий запах леса, дыма и его силы.

— Слова лгут, пташка, — его голос падает до низкого, рокочущего шепота, от которого по коже бегут мурашки. — Особенно слова тех, кто приходит от графа. Любой может произнести красивую речь о своей чести и стремлениях.

Он кладет руку мне на талию и снова притягивает к себе. Не грубо, как до этого, а властно, одним плавным, уверенным движением.

Я упираюсь руками в его твердую, как камень, грудь, но чувствую себя беспомощной.

— Однако, — как ни в чем не бывало, продолжает он, — страх не лжет. Решимость не лжет, — его ледяные глаза гипнотизируют, заглядывают, кажется, в самую душу. — Я отправил тебя в темный лес, в погоне за несуществующей сказкой. Я дал тебе невыполнимое задание. И ты, вместо того чтобы спрятаться за спинами своих стражников, отправилась одна ради призрачного шанса быть услышанной. И не просто отправилась, ты добралась до места и вернулась. Напуганная, запыхавшаяся, исцарапанная, — он медленно и аккуратно проводит подушечкой большого пальца свободной руки по царапинам на моем лице, оставшимся от веток, — …но несломленная и уверенная в себе. Вот это, пташка, — он чуть наклоняется, и его губы оказываются в дюйме от моих, — и есть настоящая правда. Твои поступки сказали мне больше, чем любые слова.

Я смотрю в его глаза, и мое возмущение, такое яркое и горячее, медленно гаснет, уступая место ошеломленному ступору.

Его логика — дикая, первобытная, жестокая, но в ней есть своя, пугающая гармония. Он не поверил словам. Он проверил делом.

— А если бы я погибла?! — вырывается у меня хрипло. — Что, если бы меня растоптал тот Яростный вепрь?! Это тоже было бы доказательством?

Кром усмехается, и в этой усмешке нет ни капли сочувствия.

— Во-первых, вепрь опасен только у своего логова. Он прогоняет чужаков со своей территории, но никогда не преследует. От него можно просто убежать. А во-вторых… — он пожимает плечами, будто говорит о самой очевидной вещи на свете. — Если бы ты погибла… что ж, значит, твое желание доказать свою правду и твоя воля к жизни были недостаточно сильны. Значит, ты бы не справилась и с тем, что ждет нас впереди. Лес отсеивает слабых. Все честно.

Я просто в шоке. Его философия «выживает сильнейший» настолько цинична и жестока, что у меня не находится слов.

Он видит мое состояние и, кажется, остается доволен. Кром отстраняется, наконец-то давая мне вздохнуть. Его лицо снова становится непроницаемым и суровым.

— Ну что, закончила на меня дуться, пташка? — он ухмыляется, скрещивая руки на груди. — Разве не ты буквально недавно кричала про какую-то катастрофу и что-то хотела спросить? Так спрашивай. А если передумала — не трать мое время и лучше иди и приготовь мне ужин.

Глава 19

Последние слова Крома, брошенные с такой небрежной, издевательской легкостью, действуют как искра, попавшая на пороховую бочку.

Приготовить ему ужин?! А больше ему ничего не приготовить?

— Я вам не жена, чтобы готовить ужин! — возмущение смывает остатки страха и усталости, — И даже не кухарка!

Кром смотрит на мою гневную тираду с нескрываемым весельем. Кажется, моя ярость его только забавляет.

Он медленно, с ленивой грацией, наклоняется, и в его глазах снова пляшут опасные, темные искорки.

— А это было бы неплохой идеей, — мурлычет он, и его голос, низкий и рокочущий, заставляет вибрацию пробежать по моей коже. — Насчет жены. Может, исправим эту оплошность?

Щеки вспыхивают огнем.

Этот… этот дикарь сейчас что, делает мне предложение?! После того, как полчаса назад чуть не придушил?!

— Хватит! — я отступаю на шаг, выставляя перед собой руку, словно пытаясь защититься от его наглости. — Я действительно пришла сюда не за этим. Я хотела поговорить совсем о другом.

Он видит, что я не поддаюсь на его провокацию, и его лицо снова становится серьезным, нетерпеливым.

— Ну так говори. Я весь внимание.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. Это — самый важный вопрос. От его ответа зависит все.

— Скажите, Кром, — я заставляю себя снова посмотреть ему в глаза. — Вам что-нибудь известно о секте Затмения?

Атмосфера меняется мгновенно. Веселье исчезает из его глаз, уступая место холодной настороженности. Его лицо мрачнеет, становится жестким, как гранит. Я чувствую, как он внутренне напрягся, как из расслабленного хищника превратился в зверя, готового к прыжку.

— С чего вдруг такой интерес к этим сумасшедшим? — его голос теряет всю свою игривость. — Твои знакомые, пташка?

— Что?! Боже упаси! — я отшатываюсь, искренне возмущенная таким предположением. — Нет, конечно! Но у меня есть информация, что они здесь. В крепости. И они готовят что-то очень плохое. Что-то, что приведет к кровопролитию. Поэтому, я хочу им помешать. Но для этого нужно найти их логово… или хотя бы какую-нибудь зацепку, которая могла бы привести к нему.

Я замолкаю, с тревогой ожидая его реакции.

Кром смотрит на меня долго, подозрительно. Я вижу, как в его голове борются недоверие и сомнение. От этого молчания у меня холодеют кончики пальцев.

Наконец, он криво ухмыляется, и эта ухмылка не сулит ничего хорошего.

— Любопытная история, пташка, — говорит он медленно, чеканя каждое слово. — Но у меня к тебе один вопрос. С чего ты вообще взяла, что я могу что-то знать об этих выродках?