Адриана Вайс – Директриса поневоле. Спасти академию (страница 43)

Эдгар улыбается. На этот раз – по-настоящему, тепло и искренне.

Он улыбается, на этот раз – открыто, и от этой редкой, искренней улыбки его суровое лицо преображается, становится моложе и… человечнее.

— Я буду с нетерпением этого ждать.

Наш обед проходит в удивительно легкой, почти непринужденной атмосфере.

Напряжение спало, и мы говорим.

Говорим обо всем.

Он рассказывает мне о своем отце, который построил первую кузницу на этом месте своими руками, о том, как он сам, будучи мальчишкой учился ковать металл. Я понимаю, почему предательство Гилберта, сына верного соратника его отца, ударило по нему так сильно. Это был удар не просто по его делу. Это был удар по его прошлому, по его наследию.

Я, в свою очередь, рассказываю ему о своих… принципах. О том, что я верю в знания, в силу образования, о том, как больно мне видеть, как великое наследие прошлого – наша академия – превращается в руины. Эдгар слушает меня с таким вниманием, с таким неподдельным интересом, что я невольно увлекаюсь, забывая о своей обычной осторожности и едва не выбалтываю ему свое настоящее прошлое — которое осталось в другом мире.

Когда я возвращаюсь в кузницу, я чувствую себя совершенно другим человеком.

В ушах все еще звучит его низкий голос с хрипотцой, а на губах – легкий привкус хорошего вина. Я смотрю на суетящегося у наковальни Райнера, на хмурых кузнецов, на раскаленный металл, и не могу отделаться от образа, который стоит у меня перед глазами.

Образа не сурового дракона-промышленника, а сильного, но одинокого человека, несущего на своих плечах груз огромной империи и еще более огромной ответственности.

И эта его сторона… она мне определенно нравится. Я бы, пожалуй, не отказалась от повторного обеда.

Вопрос лишь в том, что все это значит для самого Эдгара? Это был просто красивый жест, способ извиниться? Или все же…

Так, Анна, соберись! О чем ты вообще думаешь?!

У тебя академия разваливается, инспекция на носу, а ты тут витаешь в облаках!

Я трясу головой, отгоняя непрошенные мысли, и пытаюсь вникнуть в суть проблемы. Но сосредоточиться не получается. Мои мысли снова и снова возвращаются к нашему разговору, к его взгляду, к его неожиданной мягкости.

К концу дня мы так и не продвигаемся ни на шаг. Проблема в кузнице кажется неразрешимой.

То ли из-за моей рассеянности, то ли из-за того, что задача действительно оказалась сложнее, чем мы думали, но факт остается фактом: мы в тупике.

Обратно в академию мы с Райнером едем в гнетущем, тяжелом молчании. Вчерашний триумф кажется таким далеким, почти нереальным.

И от этого становится еще гаже.

По приезду, подавленный и расстроенный Райнер, не проронив ни слова, тут же уходит к своей спецгруппе – он дал слово, и он его держит, несмотря ни на что. От этой его преданности делу у меня на душе становится немного теплее.

А я, чтобы не утонуть в этом болоте из разочарования и непрошеных мыслей об Эдгаре, с головой ухожу в работу.

Раз уж я не могу сейчас решить проблему с кузницей, я решу те проблемы, которые мне по силам.

Я запираюсь в кабинете и погружаюсь в административный ад, оставленный мне в наследство Диареллой.

Счета, бюджет, заявки… все это в таком запущенном состоянии, что хочется плакать. Но когда я добираюсь до учебных расписаний, я прихожу в настоящий ужас. Это не расписание, это хаотичное нагромождение лекций и практик, которые накладываются друг на друга, заставляя студентов и преподавателей метаться по разным концам академии.

Какая чудовищная неэффективность!

Мои старыеинстинкты берут верх. Я беру чистый лист пергамента и начинаю чертить. Элементарная сетка-расписание. Блочная система. Я переношу группы, совмещаю потоки, оптимизирую загруженность аудиторий…

Я полностью погружаюсь в этот процесс, чувствуя, как порядок, который я создаю на бумаге, потихоньку вытесняет хаос из моей головы. Впервые за долгое время я чувствую себя на своем месте.

И в тот самый миг, когда я с удовлетворением ставлю последнюю точку в новом, идеальном расписании, раздается оглушительный грохот.

Академия содрогается. С потолка сыплется штукатурка, книги летят с полок. Меня едва не сбрасывает со стула.

Первая мысль? Неужели, Громвальд! Опять?!

Я вскакиваю, готовая бежать и устраивать разнос этому громиле-пироману, но тут пол под ногами снова содрогается. Толчки становятся слабее, но не прекращаются, превращаясь в мерзкую, непрерывную дрожь.

А потом гаснет свет.

Магические фонари в коридоре вспыхивают и гаснут. Все звуки стихают. Наступает мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом в ушах.

Это не Громвальд.

Но тогда что? Неужели… землетрясение? Господи, только этого мне не хватало!

Я выбегаю из кабинета в темный, как склеп, коридор. Из других кабинетов тоже выбегают перепуганные преподаватели. Мы все вместе высыпаем на улицу, под темное, беззвездное небо.

— Камилла! — я вижу бледное знакомое лицо в толпе. — Что это было?!

— Я… я надеюсь, это не то, о чем я думаю, госпожа ректор, — шепчет она, и ее зубы стучат от страха.

— А о чем ты думаешь?.

Но она не отвечает.

Она срывается с места и бежит куда-то за главный корпус. Недолго думая, я бросаюсь за ней. Мое сердце колотится где-то в горле, предчувствуя нечто ужасное.

Мы забегаем в небольшой, скрытый от посторонних глаз внутренний двор.

Камилла резко останавливается и издает тихий, сдавленный стон.

Я подбегаю и смотрю туда же, куда смотрит она.

И чувствую, как у меня подкашиваются ноги.

Уж лучше бы это были очередные разборки Громвальда, чем ЭТО!

Глава 35

Я смотрю на расколотый, огромный дымящийся кристалл, и в голове всплывает воспоминание. Всего несколько дней назад я стояла на этом самом месте с Камиллой, которая с грустью и безысходностью показывала мне его. Огромный кристалл, который как магическое сердце, пита это это место силой и защитой.

А сейчас… сейчас это сердце было разбито. Буквально.

По самому центру кристалла, от верхушки до основания, шла глубокая, уродливая трещина, похожая на незаживающую рану.

Свет внутри почти угас. Кристалл больше не сиял, а слабо, прерывисто пульсировал, как сердце в агонии, и с каждой пульсацией становился все тусклее.

К горлу подкатывает горький ком. Хочется сесть на землю и зарыдать.

От бессилия, от отчаяния, от этой чудовищной, всепоглощающей несправедливости.

Вокруг меня раздаются сдавленные всхлипы, испуганные охи, гневные выкрики.

Конец.

Вот теперь, кажется, точно все. Мы этого боялись, и это случилось.

— Госпожа ректор… — Камилла поворачивается ко мне, ее лицо – белая, как мел, маска ужаса. — Что… что нам теперь делать?

Она смотрит на меня с отчаянной надеждой.

Все смотрят. ждут, что я, их новый ректор, сейчас что-то скажу. Что-то мудрое. Что-то обнадёживающее.

А я не знаю.

Я стою, и в голове у меня – абсолютная, звенящая пустота.

Ладно бюджет, ладно долги и махинации Диареллы. Там я могла действовать по аналогии со своим прошлым миром, опираясь на свой опыт руководителя. Но это… это чистая, незамутненная магия. Терра инкогнита. Я в этом не понимаю ровным счетом ничего.

Единственное, что я знаю – это то, что сказал Райнер: кристалл нужно менять. А чтобы его поменять, нужны деньги. Деньги, которых у нас нет, и которые мы получим, только если докажем Рокхарту, что наработки Райнера действительно работают.

На меня смотрят десятки глаз – испуганные, вопрошающие, полные надежды.