Адриана Трижиани – Жена Тони (страница 95)
– Я ей благодарна. Она пошла тебе на пользу.
– Это так.
– Возможно, в следующий раз, прежде чем пригласить даму к себе в номер, ты сядешь и спросишь себя: «А зачем, собственно? Зачем, когда дома меня ждет славная женщина?»
– С чего бы я стал это делать? – не понял Тони.
– А ты попробуй. Ответ может тебя удивить.
Чичи положила трубку. Она уже давно не вспоминала Саверио Армандонаду. Почему он позвонил ей, ни с того ни с сего, и спросил, любит ли она его по-прежнему? Какое ему вообще сейчас дело до ее чувств – ему, который плевать хотел на них раньше, когда они должны были его интересовать? Чичи нашла утешение в других вещах. Как и многие женщины до нее, она наладила свою одинокую жизнь, и все шло отлично. Потеря мужа оттенила другие радости, теперь у нее более тесная связь с детьми, работа, привязанность к внукам. Она нашла способы обогатить свою жизнь без Тони.
Любовь, движимая чувством долга, – о, итальянкам это удается виртуозно. По части самопожертвования они большие мастерицы. Но любовь романтическая, дикая, пылкая, без оглядки, свободная? Этого Чичи так и не довелось испытать. Ее любовь всегда вертелась вокруг него: как бы сделать его жизнь лучше, как бы поддержать его веру в себя, как бы подтолкнуть его вперед, к успеху. А самозабвение, сюрпризы и удовлетворение бывали лишь при погружении в работу, когда она сочиняла музыку, создавала что-то из ничего и применяла свои творческие идеи – те никогда ее не подводили. Ее истинной спутницей была музыка, и музыка осталась ей верна.
13
1987–1988
Чичи шла по тихим, обросшим мхом улочкам Тревизо и чувствовала себя дома. Серебристые каналы в обрамлении нежно-розовых оштукатуренных стен оказались совсем такими, как их некогда описывала ей бабушка. А сейчас Чичи была старше, чем бабушка в то время, когда она ей это рассказывала, и могла оценить всю прелесть Венето и понять бабушкину тоску по родине. Венецианская весна переливалась красками с картин Тьеполо – ярко-синим, светло-зеленым, золотым с лиловыми завитками.
Чичи несла прах сына в коробке, бережно уложенной в кожаный чемодан. Она намеревалась развеять его на полях за городом, где Леоне некогда провел лето, учась игре на скрипке. Он все собирался однажды вернуться в Венето, но погиб, не успев воплотить мечту. Прошло десять лет после смерти Леоне, и матери хотелось исполнить его волю, прежде чем это станет для нее невозможным.
Сняв номер в небольшой гостинице у подножия Доломитовых Альп, она наняла шофера для поездки за город. Ярко-зеленые поля с посевами расстилались бархатными лоскутами разных оттенков, а горные вершины цвета каменной соли сливались с небом. Тут и там вдоль дороги попадались небольшие пруды, в которых облака отражались, как в рассыпанных зеркалах.
–
Чичи взяла чемодан и вышла из автомобиля. Она пересекла поле, остановилась возле тихого пруда в окружении роскошных кипарисов, перекрестилась, открыла коробку с прахом Леоне и похоронила сына у корней старого кипариса.
Закончив, она тихо оплакала его память и все, что он потерял, но затем, завершив свою миссию и исполнив его последнюю волю, вытерла слезы и вернулась к машине.
В гостинице носильщик помог ей с багажом. Она поднялась по крыльцу и вошла в вестибюль.
– О вашем номере уже позаботились, мадам, – сообщил ей портье.
– Кто позаботился?
– Твой бывший муж, – произнес у нее за спиной знакомый голос.
– Что? – Она обернулась.
– Не мог же я позволить тебе приехать сюда одной, – улыбнулся ей Тони.
– Я уже похоронила нашего мальчика.
Тони обнял ее.
– Тогда пойдем навестим его вместе, – сказал он.
Бархат от Фортуни, знаменитого венецианского ткача, вот что нашло отклик в сердце Чичи. В салоне тканей во флорентийском районе Джудекка Чичи взяла в руки невесомый отрез шафранового оттенка с вытравленными короткими полосками цвета морской волны. Она вспомнила летние цвета пляжа в Си-Айле: желтый свет, зеленовато-голубые волны, ослепительное – даже слепящее – солнце, а когда открываешь глаза, перед ними пляшут звезды.
Случалось ли Фортуни глядеть на тот же океанский прибой или на похожее сочетание цветов в разгар солнечного дня? Приметил ли он такую же палитру на пляжах Лидо, Санта-Маргариты или Позитано? Наверняка. В текстуре, цвете и легкости этого бархата была зашифрована вся юность Чичи, в нем воплощался тот самый день, когда она познакомилась с Саверио Армандонадой. Ткань рассказывала о тогдашнем времени, о том мгновении.
– Малыш, хочешь это купить для чего-нибудь? – шепнул ей на ухо Тони, наклоняясь к ее шее так близко, что их щеки соприкоснулись. От его кожи веяло кедровым деревом, лимоном и табаком. Это всколыхнуло в ней новые воспоминания. Одни она держала в руках, другие ощущала в сердце, а теперь еще и запах.
– На что это похоже, по-твоему? – спросила Чичи, поднимая бархат к свету.
– А предполагается, что я откуда-то помню эту ткань? – наморщил он лоб.
– Ну о чем она тебе напоминает?
– О шторах в Маунт-Эйри-Лодж в Поконах в 1946 году, – сказал он.
– Я не шучу! – обиделась Чичи.
– Я тоже не шучу.
– Она выглядит совсем как пляж в Си-Айле в тот день, когда мы познакомились.
Тони прищурился, разглядывая ткань.
– Этот оттенок синего?
– Да, именно он.
– Действительно.
–
–
Чичи завороженно наблюдала, как продавщица расстелила ткань на столе, отмерила заказанное металлической линейкой и отрезала. Девушка улыбнулась Чичи и спросила:
–
– Да, мне, кстати, тоже интересно, – вставил Тони. – Что ты хочешь из нее сшить, детка?
Чичи прислонилась к столу, разглядывая отрез.
– Нечто великолепное, – мечтательно сказала она.
Продавщица бережно сложила бархат.
–
Пока Тони оплачивал покупку, Чичи перебирала развешанные образцы ткани. Ее завораживали работы Фортуни – золотистый бархат с вытравленным голубым узором, лиловый с нежно-зеленым, царственный красный дамаск. По мнению Чичи, эти ткани были чересчур роскошны, чтобы превратиться просто в платье, шторы или покрывало, едва ли не слишком великолепны, чтобы послужить какой-то обычной, повседневной цели. Иногда достаточно просто постоять рядом с чем-то прекрасным. Нет нужды им владеть, не нужно находить применение, не нужно ничего создавать. Пусть оно существует просто как воплощение красоты, чтобы доставлять радость.
Ее очаровали детали тканевого дизайна, сама манера рисунка, но Чичи понимала, что иного зрителя подобный уровень мастерства способен смутить, вызвав противоположную реакцию. Кого-то вид этой красоты может привести в бешенство, и разозленный человек попытается уничтожить произведение искусства, просто потому что оно настолько ошеломительно прекрасно. Все были наслышаны о том, как конкуренты Фортуни пытались его разорить. Человеческая зависть едва не уничтожила Дом Фортуни.
Тони Арма заводил очередную любовницу или женился не потому что женщина его вдохновляла – дело было всего лишь в обладании ее красотой и возможностями, которые открывала новизна. Значит, все-таки речь шла не о любви. Просто этот мужчина пытался окружить себя красотой, чтобы почувствовать хоть что-нибудь и надеясь, что красота откроет ему истину. Но пока что ничего подобного не произошло. Зато красота бесконечно подпитывала творчество Чичи.
– Как тебе это место? – спросила она.
– Италия?
– Фортуни.
Тони скользнул взглядом по салону.
– Бархат как бархат.
– Ну-у, вовсе нет!
– Ты видишь то, чего не вижу я, – признал он.
– И так было всегда, – сказала Чичи.
– Потому мы с тобой и друзья. Ты глядишь за меня, а я – за тебя, – пожал плечами Тони.
– И что же такое ты видишь за меня? – поинтересовалась Чичи.
– Я подталкиваю тебя к сочинению музыки.
– Но я ее сочиняла и до встречи с тобой.
– Да, но не так много и не так удачно.
– Ты считаешь это своей заслугой?
– Твой талант – нет, конечно. Но я считаю своей заслугой, что понимаю, насколько ты великолепна, и довожу это до твоего сведения. Справедливо?
Чичи не ответила. Тони вручил ей красиво упакованный отрез бархата, сложенный аккуратным прямоугольником и обвязанный тисненой шелковой лентой. Она прижала сверток к груди, как школьница любимую книжку.