Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 46)
Мы обе смеемся, и тетя Лил продолжает:
— Твои родные — хорошие люди, иначе мы с Луи долго бы не продержались. И все же они посмеивались за моей спиной. Отчасти потому, что в итальянских семьях заведено так относиться к новой родне, а отчасти из страха. Твоя мама, должно быть, понимала, что ее брат на моей стороне, так что меня не обскакать. И все равно пыталась что-то доказывать. На то, что меня прозвали «бриллиантовой Лил», я не обращала внимания, я-то знаю, кто я и что для меня важно. Я любила мужа и вас, молодежь, и даже свою сестру Кармелу, хоть она и умеет вывести из себя. Зато ее дочь Марина такая душка. Мне повезло больше, чем многим. Люди говорят, пятьдесят лет — долгий срок, но он пролетел как один миг. Ты еще полюбишь снова и однажды вспомнишь мои слова. Когда теряешь любовь всей жизни, время останавливается — ему больше некуда идти. Ты просто существуешь, и оно тоже. Без любимого человека жизнь совсем другая. Нечем себя занять, даже часы носить незачем. Мне даже неважно, пойдут ли они снова. Жизнь замерла, я на паузе. Просто жду.
Тете Лил надо успеть за продуктами до начала сериала, так что мы еще раз выражаем друг другу свою любовь и прощаемся, я обещаю вскоре позвонить снова. Стук в дверь застает меня врасплох, пока я вытираю слезы рукавом.
—
Синьора Страцца замечает мои красные глаза и шмыгающий нос, но с расспросами не лезет, хоть и выглядит обеспокоенно.
— Я позвонила тете в Сестри-Леванте. Она была так рада, что кто-то интересуется семьей Монтини. Много о них рассказывала, даже упомянула, что перед отъездом в Америку малышка Монтини отдала свою кукольную коляску одной из тетиных кузин. Думаю, это ваши Монтини. Тетя говорит, неплохо было бы показать вам их старый дом, узнаете хоть, как жили предки. Я могу проводить.
Мы с синьорой Страццей идем по крытой галерее на Пьяцца Альберика. Синьора накинула на голову шелковый шарф и завязала его под подбородком, как платок. В воздухе вяло порхают редкие снежинки. Минуя кофейню «Леон д’Оро», мы идем по улице, отходящей от площади.
— Похоже, дороги сегодня припорошит.
— Мой муж говорил, что снег — это к счастью.
— Забавно. У нас в Нью-Джерси его считают проклятьем. Приходится ведь махать лопатой.
— Сюда, — указывает синьора на виа Сорньяно, ведущую прочь из города. — Это не очень далеко.
Я беру ее под руку.
— Расскажите про вашего мужа.
— Красивый был мужчина. Невероятно добрый. Немногословный. Анджело на него очень похож.
— Тяжело вам, должно быть. Столько лет вместе.
— Я благодарна за эти годы, но теперь жизнь кончена. Для вдов в этом мире нет места.
— Это не так. У вас есть друзья. Есть Анджело.
— Вдовы ходят в черном не только в знак траура, а чтобы для всех исчезнуть.
Дядя Луи сердился, когда я надевала черное, но этот цвет был единственным в моем гардеробе.
— Синьора, мы в Америке носим черный, потому что он стройнит.
Она смеется:
— Ох уж эти американцы. Даже самую горькую женскую долю могут превратить в модный тренд.
— Неумышленно, поверьте. Чисто из соображений практичности.
Синьора Страцца сворачивает в переулочек.
—
Она подводит меня к мраморной церкви в романском стиле. Потом указывает на виа Карриона, упирающуюся в церковные ступени:
— Эта дорога такая же древняя, как сам мрамор. По ней его возили к морю.
Мы все идем и скоро оказываемся у цели. Заброшенный двухэтажный домик из дерева и булыжника стоит на склоне холма в стороне от дороги.
— Вот мы и на месте, — говорит синьора. — Ферма Монтини.
Остов дома уцелел, но остальное сильно пострадало от времени и непогоды. Первый этаж просматривается насквозь, я вижу поле и представляю, как девочкой моя бабушка там играла. Стоя на земле, где когда-то ступала она, я тоскую по ней особенно остро. Сделав пару снимков ветхого домика, я выкладываю один из них с подписью: «Простая красота».
Синьора Страцца показывает на второй этаж:
— Монтини жили наверху. А внизу держали животных. Когда моя мать была ребенком, две их козы снабжали молоком все семьи Каррары.
— Бабушка Монте рассказывала, что животные спали в доме. По ее словам, с ними было теплее.
Я заглядываю внутрь, в оконных рамах давно нет стекол. Вижу островки пожухлой травы на земляном полу, треснувшую кормушку и деревянные опоры с проржавевшими металлическими кольцами, крюками, цепями и стержнями. Дверки, когда-то удерживавшие животных в стойлах, прогнили, на петлях болтаются лишь огрызки. Потолочные балки уцелели, хотя штукатурка между ними изрядно пооблупилась.
Мы с синьорой Страццей обходим вокруг дома. На второй этаж ведут грубо обтесанные деревянные ступени. Древесина рассохлась и покрылась занозами, там и сям из нее торчат ржавые шляпки гвоздей.
— Подниматься я не советую. Дом сто лет как заброшен. Лестница может не выдержать.
— Да тут невысоко падать, — успокаиваю я синьору Страццу.
Она не двигается с места и все пытается отговорить меня, но я осторожно взбираюсь. Вместо двери проем. Внутри я вижу только каменный очаг у дальней стены. Полка над ним сгнила. Крыши наполовину нет. Неудивительно, что потолок на первом этаже в таком состоянии. Мебели нет тоже. Не осталось ничего: ни ведра, ни стула, ни старой оловянной кружки. Щели в полу такие большие, что можно разглядеть стойла внизу. Когда я спускаюсь, ступени отчаянно скрипят.
— Насмотрелись? — спрашивает синьора Страцца. — Могли ведь и свалиться!
— Мне надо было увидеть все своими глазами, синьора.
Выражение ее лица смягчается.
— Я тоже скучаю по бабушке.
— Именно бабушки учат нас быть женщинами. Но до конца эту науку не освоишь.
— Да ладно, просто нужно время.
С неба мягкими хлопьями размером с монету начинает валить снег. Холодно, но воспоминания о бабушке Монте согревают меня изнутри. Здесь она родилась и выросла. Мне выпала редкая удача протянуть ниточку от ее детства в Карраре к настоящему. Бабушка обустроила в Лейк-Комо уютный гостеприимный дом, но всю жизнь тосковала по Италии. Теперь я понимаю корни ее щепетильности. Если бабушка собиралась печь торт, мы ехали аж на юг Джерси за свежими яйцами с органической фермы. Ей просто хотелось, чтобы выпечка была на вкус такой же, как в ее детстве. И, что даже важнее, — чтобы мы все узнали этот вкус и унесли частичку Италии с ее стола в наши жизни. Бабушка копалась в огороде, чтобы всегда иметь собственные овощи и точно знать, что голодать не придется. У нас всегда будет маринара, пока мы сами растим помидоры и закатываем соус в банки. Бабушка построила свою жизнь, какой я ее знала, на фундаменте, заложенном в Италии. И полуразвалившийся сельский дом кажется мне дворцом, потому что здесь жила она.
Синьора Страцца протягивает мне платочек.
— Простите, — говорю я, промокая глаза.
— Она вас видит. Знает, что вы здесь.
— Надеюсь.
— Нам посчастливилось их знать, оттого и плачем.
— Надо было привезти ее сюда. Домой. Но как и любая семья, мы были заняты своим делом — взрослением, получением образования, поисками себя, а на самом-то деле всему, что мне нужно, я могла научиться у бабушки, прямо здесь, где начался ее путь.
— Разве одно другому мешает?
— Мне уже не узнать.
— История Монтини из Каррары незамысловата. Они были людьми простыми.
— Крестьянами.
— В Италии у этого слова нет ругательного оттенка. Благодаря
— А потом они уехали в Америку.
— Я больше о них не слышала. Только тетя делилась воспоминаниями, когда мы созванивались. Обычное дело. Были и другие семьи, связь с которыми оборвалась насовсем. Родители сперва переписывались с ними, со временем весточки приходили все реже и реже, а потом переставали. Старый Свет оставался в прошлом. Должно быть, Америка просто
— Они не забывали, поверьте.
Я снова беру синьору Страццу под руку, чтобы отправиться в долгий обратный путь. Напоследок я оборачиваюсь на ферму Монтини и вижу сквозь снежную пелену камни и пестрые доски, покрытые ледяным жемчугом. Мои бесценные жемчужины. Мои предки. Мой дом.
Часть третья. Целительная любовь
19. Рождество по-итальянски
Я стою на балконе в пальто, шапке и варежках, а внизу на Пьяцца Альберика представители власти украшают статую герцогини рождественским венком. Декабрь перевалил за середину, и под вечер уже так холодно, что дыхание на воздухе превращается в пар. Предпраздничная беготня у тосканцев больше похожа на неспешную прогулку. Несколько горожан останавливаются послушать торжественную речь
Каррара украшена со вкусом. Вдоль крытой галереи висят сверкающие шары из белых лампочек, напоминающие хрустальные люстры. На дверях домов композиции из еловых веток. Никаких тебе мигающих или движущихся под музыку фигур Санты и оленей, и хотя я немного по ним скучаю,