Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 48)

— Больше вы не пробовали?

— Намеренно — нет. Но не будем больше об этом, синьора.

Бобби тогда меня поддержал, как и всегда, но после нашей потери мое отношение к нему изменилось. Он оправился почти сразу. И никак не мог взять в толк, почему я так страдаю, когда можно завести другого ребенка. Легко списать такое поведение на неунывающую натуру Бобби, на то, что он видел, как мне тяжело, и просто старался подбодрить. Но я еще не отгоревала. И мне хотелось, чтобы он понял, как невыносима эта боль. И помог мне пережить ее, но он не знал как.

— Мне совестно, что я плохо с вами обращалась, — произносит синьора Страцца.

— Не так уж плохо. Мы в Нью-Джерси люди стойкие. Но надеюсь, это немного объясняет, зачем мне кошка. Мне нужно чувствовать связь хоть с кем-то. Да, она не ребенок, не муж, вообще не человек, но с ней легче.

— Мне знакома эта боль. Слишком хорошо знакома. Сочувствую вам.

Синьора Страцца берет меня за руку. Она правда искренне сочувствует. И я ей тоже. Я приучилась держать переживания в себе, потому что откровения делали только больнее, или, по крайней мере, так казалось. Выудив из рюкзака книжку, я откидываюсь на спинку сиденья. Но сосредоточиться на чтении не получается.

Я снова закрываю книжку и предупреждаю синьору Страццу, что отойду. Она кивает и прикрывает глаза. Скоро снова уснет. В свое первое Рождество без мужа она тоскует по нему и дремлет урывками, как все люди с разбитым сердцем, просыпающиеся с надеждой, что горе — всего лишь сон, но сталкивающиеся с болезненной реальностью. У меня так бывает все реже, но горе всегда со мной.

Держась рукой за багажную полку, я иду по проходу. За туалетами межвагонная дверь. За ней меня встречает холодный ветер. Мне нужен воздух, как можно больше воздуха. Я вдыхаю и выдыхаю, пока не вхожу в ритм стука колес о рельсы, стали о сталь.

Вцепившись в ручки дверей, я стою между вагонами и рыдаю. Оплакиваю все свои потери: старую жизнь, бабушек, брак, дядю Луи и малыша. Я прошу Богоматерь помочь мне оставить все печали позади, чтобы они исчезли, как рельсы, пропадающие в тумане. Время и само густой туман, оглядываться назад бесполезно. «Забери мое горе», — молю я. От боли не убежать, но и тащить ее за собой всю жизнь я не хочу.

Когда я возвращаюсь на свое место, синьора Страцца крепко спит. Я сажусь и беру телефон. До сочельника рукой подать, и в голову лезут воспоминания о Пире семи рыб. Смахнув слезы, я начинаю писать.

Мне тогда было восемь, я стояла в канун Рождества у эркерного окна и наблюдала, как наш район заметает самой бурной метелью в моей жизни. Снег валил так сильно, что озера совсем не было видно. Как и положено ребенку, я очень переживала, долетит ли Санта-Клаус в такую непогоду до нашей трубы или праздник будет испорчен. Южноитальянские традиции семьи Баратта предписывали отмечать сочельник с рыбой, родней и ритуалами, завершая день полуночной рождественской мессой в церкви Святой Екатерины. Монте тоже втянулись, потому что им только дай повод повеселиться. Пир семи рыб не мог сорвать никакой буран. Мы были тверды и готовы всей семьей храбро продираться от дома к дому. Мама выставляла у порога сапоги и выкладывала на скамье шарфы, шапки и варежки. Папа надевал цепи на колеса нашего универсала, чтобы не улететь в кювет по дороге в Спринг-Лейк на мессу. И хоть судьба подарков меня очень волновала, в остальном я чувствовала себя спокойно, будто ничто не могло нам навредить.

Пир планировали сильно заранее. В Черную пятницу, на следующий день после Дня благодарения, все женщины семьи собирались на кухне у бабули Би и тянули из шляпы бумажку с названием рыбы. Все боялись, что именно им достанется корюшка, запах которой не выветривался из занавесок до самой Пасхи.

Конни даже нарисовала карту с указанием порядка домов от закусок до десерта. В семи домах, включая наш, подадут по одному рыбному блюду, а восьмая, конечная остановка — гараж дяди Луи и тети Лил, где нас будет ждать il finale, так называемый венецианский стол — целая гора десертов.

Шикарный гараж превращался в банкетный зал: яркие огоньки, елка и столы, заваленные сладостями, а вдобавок шоколадный фонтан, морозильник с разными вкусами приготовленного вручную джелато, хрустящие трубочки канноли и топпинги на выбор. Все что душе угодно, только мы не ценили, что la dolce vita была у нас и без этого. Ведь мы праздновали вместе, в этот день объединялись все ветви семьи, ближняя и дальняя родня с мужьями и женами, сицилийцы, неаполитанцы и даже отдельные ирландцы. Если южные итальянцы издавна отмечали сочельник, то нашим тосканским родственникам по традиции полагалось поститься, и тем не менее они тоже приходили. Так повелось задолго до того, как мама отправила дядю Луи на Остров, но теплых воспоминаний оказалось недостаточно, чтобы сохранить прежний уклад. Как только мама ссорилась с братом, Пир семи рыб отменялся. И возвращался, когда они мирились. А про пропущенные годы никто и не вспоминал. Будто их и не было и никто никому не причинял страданий.

— Buon appetito! — поднял дядя Луи бокал эгг-нога. — За la famiglia! — торжественно сказал он и, как и все взрослые в гараже, поднес напиток ко рту. — Вкус Каррары.

— Каррара, Каррара… Послушать Луи, так это чуть ли не рай. Но мне откуда знать. Я там не была. — Тетя Лил сделала глоток. — И не проси, Лу. Не хочу я болтаться по всему миру. Мне и в Нью-Джерси хорошо.

— Ты сицилийка, Лил. У вас совсем другие традиции. Островной менталитет.

— Я стараюсь подстраиваться под вас, — беззлобно заметила тетя Лил.

Я встала на цыпочки и макнула ложку в шоколадный фонтан, а дядя Луи завел историю о своей поездке в Италию. Родные расселись вокруг него на складных стульчиках, придвинувшись ближе, чтобы лучше слышать.

— И вот я в том же карьере, где когда-то стоял Микеланджело. Все, насколько хватает глаз, залито ослепительно белым светом. Чистую правду говорю: именно оттуда Микеланджело брал мрамор для статуи Давида. А мне, простому парнишке из Нью-Джерси, выпала честь ступить на эту священную землю. Я слушаюсь старших, они понимают, что я не какой-то там бездельник, и учат меня вырезать мрамор. И вот я уже на горе, свисаю параллельно ее поверхности — не в одиночку, где-то с дюжиной ребят. Мы высоко, и на нас страховочные пояса. Инструменты нам наказывали держать крепко, уронишь — пиши пропало! Все заняты разметкой и срезанием камня, когда еще выдастся у кого-то время тебе помочь. Солнце нещадно палит, жарко ужасно. Зато мрамор не нагревается, так что начинаешь любить его за то, что рядом с ним прохладнее. По-итальянски я тогда почти не говорил, но быстро научился. А другие горнорабочие стали мне как братья. Вы все знаете, как я люблю свою сестру, но именно там, когда они приняли меня в свои ряды, хотя были совсем не обязаны, я узнал, что такое семья. И немного — что такое храбрость.

— Повезло тебе родиться мужчиной, — встряла моя мать. — В Италию съездил, всякое повидал. А я в то лето мыла машины, драила мамин дом и закатывала малиновое варенье.

— Так уж тогда относились к девчонкам, Филли. Не злись на меня, не я это придумал.

— Феминистки как раз сжигали лифчики. Оставалось всего несколько месяцев до эмансипации. Но я к ней не успела.

— Я не берусь рассуждать о равноправии, — вступила в разговор тетя Лил, — но мой муж с большим удовольствием срезал бы блоки с той горы, чем устанавливал мраморные ванны в особняках в Риджвуде. Это уж точно.

— Ради Италии можно рискнуть и собственной безопасностью, — подмигнул мне дядя Луи.

Мне было всего восемь, я не улавливала до конца смысл взрослых разговоров и не понимала, смешны ли их шутки и почему, но тот сочельник оставил след в моем подсознании. Дал мне уверенность, что место под названием Италия и человек по имени Луи помогут мне исполнить мечту, хоть я и не знала точно, что это за мечта и как ее осуществить. У меня не было гарантий и четкой картины, только семейное чутье Монте, на которое я всегда полагалась в дальнейшем.

Милан как статная женщина с картины Густава Климта: высокая, стройная, стоящая под дождем в бежевом пальто. Силуэт Милана образован шпилями, куполами, мраморными колокольнями и скульптурами горгулий. Облицованный камнем оперный театр «Ла Скала» щеголяет нарядными арками, окнами и фронтонами, как богатая меценатка, надевшая все свои дорогие украшения, чтобы прохожие на виа Эммануэль сворачивали головы. Из-за низко висящих серых туч мостовая кажется лиловой. Милан не в духе и подчеркивает это всеми оттенками фиолетового в макияже.

Анджело встречает нас на станции. Я сразу замечаю его в толпе, кроме его сияющих глаз, все остальное растворяется в тумане. Он проталкивается к нам сквозь потоки людей. Заметив сына, мать облегченно вздыхает и указывает на него. Это уже не Анджело Страцца в фартуке из мастерской в Карраре. Это господин из Милана, занимающийся дизайном и работой с клиентами. В глаза бросается его новоприобретенная sprezzatura, непринужденная элегантность. Искусный художник сам стал произведением искусства. На нем коричневый шерстяной пиджак, темно-синие брюки и ослабленный галстук в коричнево-голубую полоску, а сверху накинуто кашемировое пальто. Анджело заключает мать в объятия. Прежде чем он повернется ко мне, чтобы расцеловать в обе щеки, она затягивает узел его галстука.