Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 17)

Я опускаюсь на колени перед гробом. На дяде Луи его лучший костюм, темно-зеленый из шерсти с шелком в тонкую полоску, белоснежная рубашка и лиловый галстук. Я разглаживаю ленту Рыцарей Колумба на дядиной груди и глажу его холодную руку. Хорошо, что про жилет не забыли. Дядя не хотел бы отправиться в вечную жизнь без его придающего уверенность охвата. Руки сложены на груди, между пальцами черные бусины четок. По счастью, за пару дней до попадания дяди Луи в больницу мы с ним зашли на маникюр в обеденный перерыв, так что ногти у него подстрижены, подпилены и отполированы. Он бы порадовался, что так удачно сошлось.

— Ты бы остался доволен прощанием, — тихонько обращаюсь я к нему. — Много людей пришло. В книге записи гостей не осталось места.

«Воспоминания — драгоценные артефакты», — сказал как-то дядя Луи, когда по просьбе Кристи Ронки мы заменили пол в ее доме точь-в-точь на такой же, какой положил много лет назад дедушка Монте. Я пыталась предложить что-то более современное и интересное, но клиентка хотела, чтобы все выглядело как прежде. Дядя Луи велел мне не наседать. «Воспоминания помогают людям держаться».

— Помоги мне держаться, — прошу я дядю Луи и, перекрестясь, поднимаюсь со скамеечки.

Забегаю в гардероб за сумкой. Есть-то как хочется. Слюнки текут при мысли о сладких подношениях, ждущих меня на маминой кухне. Когда умерла бабуля Би, я съела целый противень техасского шоколадного пирога в одиночку, пусть на это и ушла целая неделя. После пары порций я уже даже не брала тарелку и вилку, просто держала на противне нож и то и дело отрезала по куску, пока не остались только крошки и брешь в моей самооценке.

Когда я добираюсь домой, родители уже в постели. Кухня сплошь заставлена противнями, формами для выпечки и пластиковыми контейнерами. Подносы завалены лимонными полосками, семислойными печеньями и канноли. Тортов на тортовницах столько, что можно устроить с ними торжественную процессию. Два кекса-кольца с ромовой пропиткой наполняют кухню запахом бара во Фрихолде.

Я копаюсь в этом изобилии, пока не нахожу техасский пирог Женевьевы Белькастро. Беру нож для стейка и отрезаю приличный квадратный кусок шоколадно-кокосового лакомства. Потом открываю холодильник, чтобы налить стакан молока. Внутри полно мясных тарелок с капиколой, говядиной и индейкой. Формы для запеканок наставлены друг на друга, в огромной пластмассовой миске гора макаронного салата. Мама готова угощать скорбящих после возвращения с кладбища. Я обычно плачу при виде такой картины, но сейчас слезы не идут.

Взяв молоко и пирог, я спускаюсь в подвал. Ставлю еду на стол, с усилием стягиваю платье и переодеваюсь в пижаму. Пока чищу зубы, разглядываю свое лицо. Для человека, который еще не проронил не слезинки, выгляжу я паршиво.

Забравшись в кровать, пристраиваю ноутбук на коленях. Захожу в «Тирами» и вижу ответ на мою просьбу остаться с доктором Шэрон.

Уважаемая Джесс!

Мы считаем, что переход от одного специалиста к другому идет на пользу пациенту. Эффективность командной работы дает нам возможность оставаться лучшими в сфере онлайн-психотерапии. Пожалуйста, отправьте выполненное упражнение 2 доктору Рэймонду, как только появится возможность.

С наилучшими пожеланиями,

команда «Тирами»

Ну вот…

Уважаемый доктор Рэймонд!

Упражнение 2 прилагаю. Но есть более важная проблема, по поводу которой мне срочно нужен совет. Я только что потеряла самого важного человека в моей жизни, а заплакать не могу. Что со мной не так? Внутри пустота. Помогите, пожалуйста.

Д. К.-Б.

Я бросаю взгляд на пирог и решаю оставить его на завтрак. Перед тем как выключить свет, натягиваю одеяло до самого подбородка. Миссис Картенья обещала придержать для меня квартиру в Хобокене с условием внести залог до конца следующей недели.

Я принимаюсь было читать молитву, но тут снаружи поднимается буйный ветер, от его порывов дребезжат окошки над газоном. Сетчатая дверь резко распахивается, я приподнимаюсь на кровати и вижу, как в комнату несется вихрь опавших листьев. В дверном проеме чей-то силуэт. Мне так знакомы эта голова и широкие мускулистые плечи. Бобби Биланча не говорит ни слова. Он идет к кровати. Как по мановению волшебной палочки я преображаюсь. Волосы гладкие и блестящие, будто по ним ледозаливочная машина проехалась, на веках дымчатые тени, кожа сияет, губы таят соблазн. Я ежусь от холода, и Бобби забирается на кровать, чтобы согреть меня в своих объятьях и унять озноб. Я вдруг начинаю обливаться потом, будто прорубаю себе дорогу в густых жарких джунглях. Красная жидкость в термометре на стене поднимается до самого верха. Стены дрожат, кровать трясется, словно весь дом болтается в блендере на импульсном режиме. Слышен шум волн, хотя мы в полумиле от океана. Комнату заливает свет полной луны, придающий коже бледно-голубой оттенок, как у каррарского мрамора.

Вот я в крепких руках Бобби, а в следующую секунду мы уже стоим у кровати. Налетает ветер, лампочки гаснут, и только луна сияет в небе, а мы на каком-то танцполе под навесом, последние два человека на вечеринке, кроме диджея. Весь мир исчез, но нам плевать, мы по нему не тоскуем.

Придерживая меня за бедра, Бобби принимается целовать мою шею, постепенно продвигаясь все выше. И вот наши губы соприкасаются. Я закрываю глаза и растворяюсь, полностью принадлежа ему. Лучшее чувство в нашей супружеской жизни. Он откидывает с моего лба идеально гладкую и ровную новую челку. Стрижка ему нравится! Верх пижамы соскальзывает, а я даже не почувствовала возни с пуговицами, потому что на мне вовсе и не пижама, а легкое розовое платьице, в котором я ходила на выступление «Цирка дю Солей» в наш медовый месяц в Лас-Вегасе. Бобби опускается на колени, снимает с моих ног пушистые закрытые тапочки и кидает их через плечо. Я снова в пижаме. Она расшита пальмовыми листьями и напоминает диковинные обои в туалете у тети Лил. Бобби раздевает меня, его руки гуляют по всему моему телу. Тепло прикосновений вызывает желание поскорее принять его. Когда сетчатая дверь успела слететь с петель? Почему все трясется? Почему гремит гром и сверкают молнии, а дождя нет?

Я снимаю с Бобби галстук и расстегиваю его рубашку. Осыпая поцелуями грудь, вожусь с ремнем. Бобби крепко прижимает меня к себе, а потом укладывает на кровать. Вдруг он теряет равновесие и накрывает меня всем телом. Мы смеемся, но ничего не говорим. Я не могу произнести ни слова.

Становится чуть темнее. Видимо, луна зашла за облака, но я все равно вижу его глаза, жадно пожирающие меня. Бобби нетерпеливо целует меня и отворачивает покрывало, под которое я и забираюсь. Чувствую прохладу простыней. Бобби притягивает меня к себе, и мы сливаемся в объятиях. Он знает мое тело не хуже своего собственного, знает, как сделать мне приятно. Вот бы снова обрести дар речи. Столько всего хочется ему сказать.

Бобби переворачивается на спину, оказываясь подо мной, и целует меня с такой страстью, будто пытается наверстать упущенное за время разлуки. Кровать начинает подниматься над полом, как тесто в духовке, вылезающее из формы. Я бросаю взгляд на удаляющийся пол. Бобби не прекращает своих ласк, а кровать взмывает все выше и выше к потолку, но останавливается прямо под ним. Я соскальзываю с Бобби на матрас и стараюсь держаться крепче. Пол ужасно далеко. Дыхание перехватывает. Бобби обвивает меня рукой, как мягкой веревкой. Его тело прижато к моему. Матрас под нами скачет вверх-вниз. Я накрываю Бобби покрывалом и обнимаю его посильнее.

— Джузеппина!

Я открываю глаза:

— Мама?

Спросонья я совершенно ничего не понимаю.

— Тебе, видать, сон приснился. Так и металась по кровати.

Мама в халате, но при макияже. Она берет со столика молоко и нетронутый пирог:

— Отнесу наверх, а то еще мыши заведутся.

Моя пижама на месте, какое счастье. Но я все равно закутываюсь в покрывало.

— Сегодня последнее прощание перед мессой, — деловито сообщает Конни, спускаясь по лестнице в черном костюме из букле и винтажных туфлях без каблуков.

— Ты здесь откуда? — удивляюсь я, вылезая из постели.

— Мы с мамой решили дать тебе поспать, да чуть и не забыли вовсе. Что ты наденешь на похороны?

— Я вас наверху подожду, — бросает мама, удаляясь.

Конни копается в моей одежде:

— Выбор большой. Тут все черное.

— Ну и кошмар у меня на голове, — говорю я, увидев себя в зеркале. Волосы торчат во все стороны, как золотые лучи монстранции[29]. Быть может, светлые, будто выгоревшие на солнце прядки просто тянутся к свету. Я приглаживаю челку и обрызгиваю ее спреем для вьющихся волос, который оказывается средством от насекомых.

— Сделай хвостик, — советует Конни. — С каких это пор у тебя челка?

Кто-то из родных вообще смотрит на меня? Вчера я уже была с челкой.

Конни берет в одну руку костюм, а в другую — платье, что дала мне Лиза.

— В чем пойдешь? В платье?

— Я вчера уже его надевала. — Еще одно доказательство, что меня никто не замечает. — В нем дышать невозможно. Лучше уж костюм.

— Маму не порадует, что ты в брюках.

— Да ну? В брюках оплакивать лучшего друга запрещено?

Присев на край кровати, Конни с грустью спрашивает:

— Дядя Луи был твоим лучшим другом?

Я киваю.

— Теперь я буду твоей подругой, — проникновенно говорит Конни.