Адриана Трижиани – Вид с озера Комо (страница 11)

– Мама дала нам еду с собой.

– Тогда уговаривать не придется. Моя сестра отлично готовит. Поедим на воздухе? – кивнул дядя Луи на столики у причала. – Ты с нами, Гульо?

– Спасибо за приглашение, но у меня дела в Бриэле.

– Вопрос какой категории предпочтет наш участник? Животные, растения, женщины? – подколол приятеля дядя Луи.

– Гравий, – улыбнулся Гульо, отдал честь и пошел к машине.

– Гульо никогда не ест с нами, – заметила я, доставая термосумку с заднего сиденья «импалы».

– Он голоден только до женщин. «Гравий», так я и поверил…

– Вроде его прибыли это не вредит.

– Он хороший бизнесмен.

О бизнесменах дядя Луи говорил так: «Если кто-то называет себя хорошим человеком, обычно верно обратное». В «Мраморе и камне Каподимонте» сделками заведовал он, а я отвечала за дизайн, работу с клиентами и иногда за обед.

Дядя Луи сел за старый стол для пикника, весь растрескавшийся и потемневший.

– Хлипкий, конечно, но сойдет.

Вдруг раздался звонок его телефона.

– Надо ответить. Италия.

Дядя включил видеосвязь с нашим поставщиком Конором Керриганом.

–Да, Конор. Ничего, да. «Боргини» как-то маловато. Уладь по возможности. Мне есть куда пристроить четыре тонны, если столько найдется. Ясно. Va bene[19]. Поздоровайся с моей племянницей, – сказал дядя и развернул экран ко мне.

–Ciao, Джузеппина.

Тридцатипятилетний Конор Керриган – просто красавчик. Его отец начал сотрудничать с нашей компанией примерно в те времена, когда дядя Луи возглавил ее вместо деда. Конор стал заведовать импортом пару лет назад, после смерти отца. Мрамор – семейное дело, и не только у итальянцев.

– Мы когда-нибудь встретимся лично? – спросила я.

– Конечно. Я сообщу, если буду в Джерси, – добродушно ответил он.

Пока дядя Луи и Конор обсуждали поставки, я доставала разносолы. Завернутые в вощеную бумагу свежие булочки, щедро сдобренные маслом и укрытые тончайшими ломтиками пряной капиколы. Баночку консервированного красного перца, термос лимонада и по сахарному печенью каждому на сладкое. Наконец дядя Луи завершил видеозвонок. Он аккуратно развернул булочку и внимательно ее рассмотрел. Откусил, принялся жевать и вдруг подозрительно сощурился:

– Это мой любимый сэндвич. Чего же хочет моя сестра? Она явно что-то задумала.

– Думаю, просто решила порадовать брата. Ты считаешь, тут есть тайный умысел?

– У нее он всегда есть.

Дядя Луи отхлебнул лимонад.

– Все такое вкусное, но наступает период в жизни, когда как раньше вкусно уже не будет.

– Звучит печально.

– Пожалуй. Но не будем унывать. – С этими словами дядя Луи выудил пластиковой вилкой ломтик красного перца и отправил в рот. – Филли сама их закрывала? – спросил он, одобрительно кивнув. – Моей сестре нужно было открыть ресторан. Я предлагал с этим помочь, но она так и не простила, что я не дал ей работать в мраморном бизнесе.

– А что было не так?

– Итальянские семейные фирмы долго не живут.

– Ты ведь шутишь? Как же «Феррагамо»? «Прада»? «Дому Гуччи» сто лет.

–Думаешь, все эти люди работают с кожей и шьют обувь? Mannaggia[20]. Думаешь, горбатятся, как мы с тобой? Да ничуть! Все производится на фабриках, а они только лепят свое имя. А сами сидят на террасе где-нибудь на Капри, попивают вино и прохлаждаются, любуясь на плывущие мимо яхты олигархов. Работают они, как же. Денежки считают, вот и вся их работа. Потому мне и нравится иметь дело с этим Керриганом. Он мои глаза и уши в Италии, на него можно положиться, как когда-то на его отца. Нет ничего полезнее для бизнеса, чем взять в партнеры хорошего ирландца.

– А с мамой у вас что случилось?

– Работа с клиентурой – это не ее. – Дядя Луи выбирал слова так осторожно, будто должен был взять лишь одно печенье из горы сладостей. – Филли не умеет налаживать контакт. Вместо того чтобы уговаривать людей, она их отговаривала. Работай она в «Мраморе и камне Монте», компания превратилась бы в пыль. Ну нет у нее хватки.

– Мы спрашивали, почему она ушла. Ответ был всегда разный.

– Я ее уволил.

– Мы думали, она уволилась сама. После ухода она сказала только: «В жизни больше не заговорю со своим братом».

– Ну вот и это тоже. Филли не умела конфликтовать. Точнее, разрешать конфликты. Затеять спор-то могла, но никогда не знала, ради чего. Все принимала близко к сердцу и обижалась. А в бизнесе надо уметь договариваться. Слышала, как я беседовал с Конором? Мы обсуждаем, планируем, договариваемся. А моя сестра так не может. Стоило нам разойтись во мнениях, как Филли взрывалась, отгораживалась и отправляла меня на Остров без обратного билета.

Остров в семье Монте – это воображаемое место, куда отправляют тех, с кем не хотят больше разговаривать. В некоторых семьях такое поведение называют бойкотом или игрой в молчанку. Иногда ты сам не понимаешь, почему оказался на Острове. А когда обстоятельства меняются и с тобой снова заговаривают – не знаешь, как так вышло, да и не спрашиваешь, потому что не хочешь обратно на Остров.

Я задумчиво жевала сэндвич. Моя мама отослала на Остров столько людей, будто посезонно арендовала там домик.

– Она говорила, изгнание из семейного дела было предопределено. Будто бы дедушка всегда любил тебя больше, чем ее.

– Тут не поспоришь. Наш отец был хорошим человеком, но при этом типичным иммигрантом. Уезжая, он взял Италию с собой в чемодане. А у итальянцев сын-первенец непогрешим. Так что во всех грехах всегда винили твою мать. Так уж повелось. А еще папа говорил, что с сыном переживаешь из-за одного членоносца, а с дочерью – из-за всех членоносцев в городе. У него были и сын и дочь, так что уж он-то знал, – усмехнулся дядя Луи.

Он высвободил из вощеной бумаги печенье и разломил его пополам.

– Пекла тоже Филли?

– Каролина Джованнини.

– У нее лучшее печенье в Лейк-Комо, – похвалил дядя, стряхивая крошки с рук бумажной салфеткой. – Но хватит о бискотти. Пришло время Джесс. И я это искренне, пора уже починиться. Пересобрать себя заново. Выдам тебе на этой неделе небольшую премию. Купи себе не черную одежду. Развод не повод для траура.

– Я строго одеваюсь для работы.

– Как будто ты монашка. Надо уже за себя взяться. Мы с Лил всегда говорим, что ты в семье Баратта самая хорошенькая. Лицом уж вышла точно. Теперь бы только наряд к лицу.

Я бросила взгляд на свои простецкие черные брюки на резинке и удобную обувь – не портить же лучшие туфли на объекте. Дядя прав. Я одеваюсь, как девушка на раздаче лекарств в психиатрической больнице.

Я прибралась на столе и вернула термос в сумку.

– В выходные иду стричься. Может, челку забабахаю.

Прозвучало довольно жалко.

– Хватит уже накручивать косичку вокруг головы. Альпийский стиль – это для нюнь, ну или чтоб на лыжах кататься.

Я слегка обиженно погладила длинную каштановую косу, спускающуюся мне на плечо, как ручная змейка.

– Это коса-водопад, – пояснила я. – Привыкла к ней уже.

– Пора меняться. Упускаешь лучшие годы. Придет время, и тебе совсем не будет дела до сумочек и туфель. Плюнешь на все, начнешь хранить купюры в лифчике и носить резиновые сандалии на липучках.

– Пока до такого не дошло.

Он нарисовал в воздухе пальцем букву «О».

– Вода уже крутится у слива.

Я начинаю осознавать важность ведения дневника. Записи помогают мне вспомнить, какие слова подбирал дядя, как их произносил и что в них вкладывал.

Дядя Луи храпит на больничной койке так громко, что рано или поздно сам себя разбудит. Большие ноздри раздуваются и снова сдуваются. Выглядит он совсем болезненно. Может быть, все из-за сероватого света ламп и желтизны стен. В голову так и лезет наихудший вариант развития событий. Не могу представить себе жизнь без дяди Луи. Знать бы заранее, чтобы подготовиться, но у нас в семье люди не борются подолгу – вздохнут да умрут.

Слышу жужжание телефона с вершины башни из пластиковых контейнеров на подоконнике. Захожу в сообщения.

БОББИ: Как Луи? Мне мама звонила.

ДЖЕСС: Спит. Ждем результатов обследований.

БОББИ: