Адриана Романова – КИРА В ФОКУСЕ (страница 3)

– 

Можно подумать, он будет ее есть…

– 

И то верно, – вздохнула Майя. И тут же засмеялась в своей легкой, приятной манере. Оптимист, что с ними делать. – Ну и фиг с ней, с морковкой. И со здоровым питанием. Люблю чай-кофе, а ребенок любит булки. Что тут такого?

Кира условно разделяла своих подруг на “одиночек” и “мамашек”. Чем старше она становилась, тем меньше оставалось первых и тем больше появлялось вторых. С Майей они познакомились на этой самой детской площадке, когда дети были еще совсем маленькими: Дениске было одиннадцать месяцев, а Владику – десять. Кира тогда чувствовала себя совершенно опустошенной и отупевшей после декрета. В голове были исключительно педприкорм, подгузники с удобными липучками, детские песенки и прочее из этой же серии. На голове был дежурный хвостик с петлей. Кукешка, как ее называла Кирина мама. Одевалась она в дежурные джинсы, еще оставшиеся с беременности, вместе с килограммами от последней, и в безразмерные свитера. Летом, понятное дело, в футболки. Макияжа ноль. Сил ни на что не оставалось.

Майя была совсем другой. Кира сразу ее заприметила. Вроде и ребенок маленький совсем, а она, тем не менее, в прекрасной форме, одета если не всегда с иголочки, то хотя бы внятно, макияж отменный. Охота ей заморачиваться. Сначала Кира отнеслась к Майе настороженно, даже враждебно. Сразу в своем воображении заняла оборонительную позицию. “Может, у нее ребенок постоянно спит. А по профессии она стилист-имиджмейкер, вот только краситься и умеет”. Но незнакомка сразу расположила Киру к себе, спросив:

– 

Не знаешь, где тут поблизости кофе можно взять? Мы только что в этот район переехали. И мне срочно нужен латте, иначе я за себя не ручаюсь. – И она задорно рассмеялась, а Кира поняла: наш человек.

– 

Не поверишь, а я как раз веду внутреннюю борьбу, можно ли выпить третий кофе сегодня. Отведу тебя сейчас в мое любимое местечко. Не идеальное, конечно, но для нашего района вполне себе.

Они сразу же перешли на ты и, довольные друг другом, подхватили коляски с детьми и помчались в кофейню.

Прошло уже три года, а ничего не изменилось. Площадка, кофеинозависимость… Хотя нет, кое-какие изменения в жизни обеих подруг все же произошли.

– 

Подожди-ка, почему это вы пошли за чаем? А как же твой обычный кофе?

– 

Да так что-то, захотелось… Как дела у тебя? Сто лет не виделись, – перевела разговор Майя.

– 

Давай ты лучше в двух словах расскажи. Чую, что-то у тебя интересное есть.

– 

Если в двух словах: Я беременна! – И Майя стала с любопытством вглядываться в лицо Киры, ожидая реакции.

– 

Вот так пожалуйста!!! Ну что, мать, поздравляю! И правильно, а чего сидеть-то. Shit is getting done.

– 

Что-что? Это по-нашему что значит? – Майя знала, что Кира любила вставлять в речь слова из разных языков, и не обижалась (а некоторые обижались, считая это высокомерием).

– 

Ну, в смысле, дела делаются, проекты завершаются. Сказала бы, солдат спит – служба идет… Слушай, а какой срок-то?

– 

Двенадцать недель. Как раз можно рассказывать, ты одна из первых. Пока только родители знают и сестра Пашки. Конечно, сразу ахать и охать начали. Не летайте в отпуск, да кофе не пей. Самое смешное, что от кофе меня воротит. Опять токсикоз, как в ту беременность.

– 

А пол, поди, еще не узнали?

– 

Не, на следующем УЗИ должны сказать, месяца через полтора вроде бы. Ну, нам все равно.

– 

Отлично, Майюш, очень за вас рада. Я так и думала, что вы скоро опять пытаться будете.

– 

Да, решили попробовать и бац, сразу получилось. Ну, раз уж я не работаю все равно, то чего тянуть, пусть разница маленькая будет.

– 

Конечно, а поработать успеешь, как оба подрастут. – Если уж быть до конца честными, то в эту теорию до конца не верили ни Майя, ни Кира, поскольку обе понимали, не вербализируя, что карьера в современном обществе обычно (хотя и не всегда) делается в то же самое время, что и рождение и воспитание детей, с двадцати плюс до сорока плюс. Дальше уже с детьми сложно, а с карьерой, пусть и не так сложно, как с детьми, но и не лайтово. Никто просидевшего в декрете специалиста обычно не ждет, если только он не слушает подкасты по своим рабочим темам на детской площадке и не читает профильные статьи в топовых журналах во время кормления (это уж было совсем не про Майю). Однако именно такими аргументами принято отвечать на подобные высказывания, что Кира и сделала.

– 

Ну ты знаешь, мне главное, чтобы у мужа работа была. Я-то найду, чем бы мне заняться. А пока сконцентрируюсь на детях, – последнюю часть она добавила как будто бы даже пафосно.

Надо сказать, что Майя не особенно удачно прикидывалась, что работа ее интересует. Она закончила некий малоизвестный институт в двадцать два, пять лет проработала секретарем в какой-то скучной компании, производящей какое-то скучное оборудование, и с удовольствием ушла в декрет уже за четыре месяца до родов. Она, как сама считала и любила рассказывать, удачно вышла замуж за парня из состоятельной семьи, работающего в семейном бизнесе, в двадцать семь родила и работать больше особым желанием не горела. На вопрос о профессиональной деятельности она сейчас весело отвечала: “Работаю мамой”, – а если собеседник не вдохновлялся в достаточной степени, то она добавляла убийственный аргумент: показывала фотографии поделок, которые она делала с сыном, которые по сравнению с теми сомнительными художествами, на которые изредка решалась Кира, казались полотнами Моне на фоне урока рисовании во втором классе общеобразовательной школы.

По подозрению Киры, Майя хотела родить трех детей и, что называется, засесть дома, благо муж умел зарабатывать, а она любила тратить, и все были довольны. Особой интеллектуальностью она не отличалась, о чем сама же часто рассказывала, тут без обид.

– 

Ой, я вообще не люблю напрягаться. Книги, конспекты. В институте мне так все это надоело, что хочется работу без особого стресса, чтоб попроще. Напрягаюсь я и так достаточно, с домашними делами, заботами о ребенке. Да и, скажу тебе честно, мне нравится просто отдыхать, тупить в телефоне.

– 

Слушай, а кому это не нравится? Я тоже иногда это делаю. Чтобы энергию, что ли, сберечь, даже не знаю. Ой, да что греха таить, сегодня, пока ты не пришла, я с большим успехом занималась именно этим. Иногда мне кажется, что я вообще не в состоянии ничего выдать. Хочу просто залечь на диван, накрыться пледом, поставить на журнальный столик чашку чая, рядом вазочку с шоколадными конфетами, и вперед, в мир легких цифровых развлечений, в мир информационного перенасыщения, в которым так трудно быть абсолютно довольным и не хотеть еще. Ведь, если вдуматься, раньше людям нужно было бегать за развлечениями, а сейчас нужно бегать от них.

– 

А зачем, собственно, от них бегать? Мне нравится возможность выбора.

– 

Да, но потом платишь за это чувством опустошенности. Как когда ты утоляешь голод фастфудом. Вроде и полный живот, а удовлетворения нет, и хочется еще, чтобы хоть как-то себя порадовать. В общем, замкнутый круг. И до людей часто тяжело достучаться через медиашум.

– 

Ну да, это сейчас заряженная тема. Less is more…

– 

Точно. Для меня это скорее про и

скусственное сужение своего инфопространства как путь к качественному развитию и счастью.

– 

Любишь ты философствовать, мать. И все равно я тебя люблю, и за это тоже.

Мысли эти в достаточной степени лежали на поверхности, но для Майи этого было уже почти чересчур. И тем не менее, Кира очень любила Майку. В первую очередь, конечно, за оптимизм. Заболеет ребенок: хорошо, что температура всего 39,5 – у некоторых до сорока поднимается. Опоздали на самолет: а вдруг он бы все равно упал? Машина сломалась: у некоторых вообще нет машины. На вопрос “как дела” Майя всегда отвечала “все отлично / классно / замечательно”, а если было объективно не очень, она говорила “неплохо”. Кира все время пыталась у нее учиться и приговаривала как мантру: опоздала на автобус – подожду следующего. Но бесит, я же в кое-то веки вышла вовремя. Этим обычно упражнения по оптимизму заканчивались, уступая место злобе дня. Хотя, надо сказать, Кира сама была оптимисткой, но по сравнению с Майей казалась унылом декадентом.

Мама Киры, которая лично Майю не знала, но много слышала от нее от Киры, сформировала у себя четкое мнение, что человеком та была поверхностным. Однако какая-то связь с космосом у нее все же была. Просто эта связь находила не совсем стандартные выражения.

Как-то раз она, например, сильно удивила Киру фразой: “Но ведь Левин у Толстого – совсем не положительный персонаж. Он так высокомерен”. Кира отнюдь не была согласна с этим. Левин очень ей нравился. Нравилось его великодушие, его честность, его чистая любовь к Кити, его готовность поддерживать Долли. Но смысл в словах Майи был, она тоже уже подходила к этой мысли о его высокомерии, проявляющемся, например, в отношении к Облонскому. Мысль не такая уж новая. И все-таки человек, читающей ее безмерно любимого Льва Николаевича, да еще и между строк, уже не мог ей казаться ей поверхностным. Возможно, поверхностность Майи подкреплялась ее имиджем вечной оптимистки. Как будто бы оптимизм и позитивность не могут быть глубоким, а страдание – единственный путь к истинному познанию и просветлению…