Адриана Мэзер – Убивая Ноябрь (страница 17)

Она коротко кивает в ответ, но я уже вижу, что в ее поведении нет прежней холодности.

Мы молча доходим до обеденного зала. А потом она, словно между делом, замечает, украдкой взглянув на меня:

– Аш рассказал мне о происшествии с Феликсом и вилкой.

Улыбаюсь. Ясно, что она приняла мои извинения. Придвигаюсь к ней еще ближе и очень тихо спрашиваю:

– Какова вероятность, что Феликс заранее знал о вчерашнем обыске?

– Мне кажется, стопроцентная, – отвечает она. – Совпадение слишком уж подозрительное. А поведение здешних учеников уж точно не бывает необдуманным. Но узнать об обыске он мог, только если ему об этом сказал один из преподавателей, а это запрещено. Или он подслушал что-то, чего не должен был слышать. Но я не знаю наверняка.

Я киваю.

– А что с Инес? Как она связана с Аарьей и Феликсом?

– Инес – соседка Аарьи, – говорит Лейла, остановившись перед дверью в обеденный зал. – А еще она одна из лучших тактиков в школе. Но она не разговаривает ни с кем, кроме Аарьи и Феликса. И возможно, не зря.

Мне хочется спросить у нее, что это значит, но она уже распахивает дверь, и я вслед за ней вхожу в зал. За завтраком царит совсем не такая атмосфера, как за обедом или ужином. Здесь почти весело. Ученики собираются в группки, кое-где даже слышится негромкий смех – думаю, все дело в том, что учительский стол сейчас пустует.

Пока мы идем между столами, я замечаю, что на нас смотрят двое парней – один широкоплечий, другой длинноволосый. Они перебрасываются парой слов, и мне совершенно очевидно, что предмет их разговора – я.

Как раз когда мы проходим за спиной у широкоплечего, его стул отъезжает назад и бьет меня по ноге. Его длинноволосый приятель, сидящий напротив, ухмыляется.

– Эй, осторожнее! – говорю я, потирая ногу.

Широкоплечий встает, и я понимаю, что он на добрых шесть дюймов[7] выше меня.

– Я не виноват, что у тебя рефлексы отсутствуют, – говорит он. У него итальянский акцент, примерно такой же, как у моей тети Джо, а в голосе звучит почти неприкрытая угроза.

Наверное, Лейла тоже это замечает, потому что переводит взгляд с него на меня, словно пытаясь в чем-то разобраться.

– А она не виновата, что эти стулья для тебя маловаты, Маттео, – спокойно произносит она.

У меня отвисает челюсть. Лейла не стала противоречить ни Аарье, ни Брендану с Шарлем, но вступилась за меня перед этим детиной? Маттео, думаю я. На итальянском это значит «дар бога» а еще, как ни забавно, «сборщик налогов».

Он игриво глядит на Лейлу, но, когда снова переводит взгляд на меня, никакого веселья в его глазах уже нет. Я вдруг понимаю, что ему известно нечто, чего я сама не знаю, и это нечто его не радует. Дар не дар. Нет уж, этот парень точно сборщик налогов.

– Повезло, что ты пришла с Лейлой.

– Это мне известно, – весело отвечаю я и подмечаю на лице Лейлы тень одобрения.

Протискиваясь мимо, он так сильно задевает меня плечом, что я буквально отлетаю назад.

– Пошумит и перестанет, – говорит Лейла.

– Ага, – говорю я, делая вид, что меня это вообще не беспокоит, и смотрю вслед уходящему Маттео. – Но с чего вдруг такая враждебность?

Я поворачиваюсь к Лейле, но она уже снова идет вперед, и мне приходится ее догонять.

– Все тебя испытывают, – говорит Лейла. – Подожди два-три месяца.

Она останавливается у стола, ровно против Аша, чей взгляд перехватить так же сложно, как и всегда. Я шумно выдыхаю. Два-три месяца? Да ни за что. В голове снова проигрывается мой разговор с Ашем, его слова о том, что отсюда никто не уезжает домой на праздники, и тревога, не дававшая мне покоя все эти дни, вырывается на новый уровень. Я вдруг чувствую, что мне нужно глотнуть свежего воздуха, где-то укрыться, спокойно все обдумать.

– Тут туалет есть? – спрашиваю я у Лейлы.

– За дверью справа.

Снова иду между столами, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, чтобы никого больше не спровоцировать. Я еще никогда себя так не чувствовала. У нас мирный, дружелюбный город. И в школе все дружелюбные. Кажется, я про каждого жителя Пембрука знаю, как его зовут, где он живет и какую пиццу любит.

Открыв дверь, выскальзываю в тихий коридор и отхожу подальше от охранника, стоящего прямо у входа в обеденный зал. Прижимаюсь спиной к стене и закрываю глаза. Здесь и сейчас я впервые в жизни не хочу больше ни с кем общаться. Мне впервые хочется оказаться подальше от толпы, а не в самом ее центре. Может, стоит выйти на улицу, посидеть в саду-гостиной? Я отгоняю эту мысль. Так я потрачу слишком много времени, и Лейла наверняка взбесится, потому что весь ее график нарушится.

Скрипит дверь. Услышав этот звук, открываю глаза.

– Дерьмо, – выдыхаю я.

Маттео выходит из-за какой-то двери – надо думать, она как раз таки ведет в туалет. При виде меня он прищуривается. Может, он решил, что я пошла за ним, и, если даже я теперь попытаюсь его разубедить, он все равно не поверит.

– Ты очень похожа на нее, – произносит он с отвращением. Говорит тихо, чтобы его не услышал охранник у дверей обеденного зала.

Сердце у меня ухает. Не могу даже представить, на кого из его знакомых я так похожа. Единственный человек, с которым меня сравнивали, – это моя мама. Папа говорит, я ее копия. Но откуда Маттео об этом знать?

– Не знаю, что ты хочешь услышать в ответ. – Я говорю спокойно, безразличным тоном, как делает Лейла, а про себя повторяю ее слова: Он меня просто испытывает.

Маттео пристально смотрит мне в лицо, словно что-то ищет. Может, отрицание?

– Ты идиотка, раз приехала сюда, – говорит он. – И тебе точно не стоило идти за мной.

Сжимаю кулаки.

– Я не…

Но я не успеваю высказать ему свои возражения, потому что кулак размером с грейпфрут внезапно движется прямо мне в лицо. От удара в скулу мой череп словно содрогается, я безвольно отшатываюсь назад, к стене, и съезжаю на пол.

Тут же подношу руки к лицу, левая сторона которого мгновенно принимается распухать. Слышу, как стучат по каменному полу сапоги бегущего к нам охранника. Нос у меня пока не кровит, значит, наверное, он не сломан, но мне так нереально больно, что слезы сами собой текут по щекам.

Правым, не заплывшим глазом гляжу вверх, на Маттео. Теперь его держит охранник – он завел ему руки за спину, – а в коридоре собирается толпа, и из дверей обеденного зала выходят все новые ученики. Охранник оттаскивает Маттео подальше от меня. Тот не сопротивляется.

Лейла берет меня за руку и помогает подняться. Одними глазами она спрашивает, в порядке ли я, но не произносит ни слова. Хватаюсь за стену у себя за спиной. Сердце колотится так, словно кто-то решил, что это барабанная установка. Мне хочется наорать на Маттео, но в горле застрял ком, и я боюсь, что если раскрою рот, то лишь зарыдаю от злости и бессилия.

Толпа расступается, и вперед выходит директор Блэквуд. Она переводит взгляд с меня на Маттео, словно пытается прочитать язык наших тел, чтобы собрать информацию.

– На пол, – бросает Блэквуд, и охранник заставляет Маттео опуститься на колени. Директор поворачивается ко мне. – Что ж, вперед.

Ни «Ты в порядке?», ни «Вижу, что тебя ударил парень в два раза больше, чем ты сама, так что, может, тебе нужно к врачу?».

В ужасе смотрю на нее.

– Вперед? – переспрашиваю я.

– Око за око, как я тебе и сказала, – говорит Блэквуд, выжидающе глядя на меня. – Вот только я не ожидала, что это случится так скоро – и выйдет так буквально.

Это не просто странная школа с ненормальными правилами. Люди здесь и правда жестокие, даже те, кто вроде как должны следить за порядком и соблюдением этих самых правил.

– Вы хотите, чтобы я ударила его по лицу? – От ощущения нереальности всей этой ситуации голос у меня срывается на скрип.

– Бей давай! – вопит из толпы Аарья.

Неподалеку от нее замечаю светлую шевелюру Брендана – они с Шарлем с интересом наблюдают за происходящим.

В животе что-то щелкает. Блэквуд поднимает руку, и Аарья утихомиривается. Смотрю на Маттео. Он кажется спокойным – словно сделал то, что должен был.

– Эм-м, – выдавливаю я, по-прежнему пытаясь прийти в себя.

– Приступай, – бросает Блэквуд. Не верится, что она так спокойно мне это предлагает.

– Я… я не буду его бить, – говорю я и буквально ощущаю, как по толпе собравшихся волной расползается изумление. Я в жизни никого не била по лицу и точно не стану начинать с этого парня, чья дурная голова наверняка нанесет моей руке куда больший ущерб, чем я даже при желании сумею причинить ему.

– Ты считаешь, что к тебе правила не применяются? – спрашивает Блэквуд.

– Я этого не говорила. Просто… Что мы докажем, если я его ударю? – Пока я произношу эти слова, мне вдруг приходит в голову ответ. – Настоящая проблема в том, что он первым меня ударил, а не в том, что я не хочу бить его в ответ. – Я хочу выложить ей все, что думаю обо всех этих учениках с их «проверками» и архаичной системой наказаний, но эмоции захлестывают, и я понимаю, что не смогу произнести ни слова, не показав всем, что мне страшно.

Блэквуд задирает подбородок и повышает голос:

– Очевидно, Новембер считает, что месть не для нее. Так что, если кому-то из вас нужно выпустить пар, она будет для вас легкой добычей. И не ударит в ответ.

Рот у меня открывается сам собой, и на какой-то миг мне кажется, что я услышала что-то не то. Она правда только что предложила всем ученикам меня бить? В груди нарастает отчаяние, в горле снова застревает ком. Теперь я отчетливо понимаю, что имел в виду Коннер, когда предупредил, что я не сумею здесь выжить. Ловлю взгляд Лейлы. Она хмурится.