Адриана Чейз – Предатель. Дочь от любовницы (страница 10)

— Сына, если ты думаешь, что мать железная — это не так! — процедила она, переложив внучку с пеленального стола в коляску. — Ты до ночи на работе, а я уже начинаю уставать нянчиться с Сонечкой!

О! А ее хватило-то на пару дней!

— Сейчас пройдет парад и я буду приезжать раньше, — буркнул Харламов, начиная собирать вещи дочери.

За этим свекровь следила с недовольным видом.

— А лучше, если девочка останется здесь! Днем я буду с ней, а вечером — вы с Сашей присмотрите за маленькой! — продолжила она.

Ну уж нет!

— Это исключено, — заявила я. — У меня как раз по вечерам сейчас начнется серия вечеринок, которые я планирую устраивать именно в этой квартире. Ребенку здесь точно не место.

— Вечеринок? — Глаза свекрови округлились — того и гляди выпадут из орбит. — Но ты замужняя женщина!

— Это ненадолго.

— Мам, хватит наезжать на Сашу! Я же сказал: мы едем обратно к вам с папой и точка!

— А если я уже против? А?

— Значит, я буду вынужден снимать комнату и нанимать няню!

— Но у тебя есть свое жилье!

— Оно такое же мое, как и Сашино! И жена не виновата в том, что я переспал с другой!

Я следила за этим спором, как судья на теннисном корте, вертя головой туда-сюда. Последняя фраза мужа мне понравилась — если он говорил искренне, у меня все шансы воззвать к его совести и надеяться на то, что суд пройдет максимально в мою пользу.

— Перестань идти на поводу у этой девчонки! Ты сам знаешь, что теперь, если Никочка одумается и решит быть с вашей дочерью, она может вообще сюда переехать на законных основаниях!

Если я и думала, что сегодня лимит всякого дерьма, вылившегося на мою голову стараниями мужа и свекрови, исчерпан, то сильно ошибалась в этом! Растерянно посмотрев на Игоря, я поймала его очередной виноватый взгляд, после чего он помотал головой и уверенно заявил:

— Вероника уезжает, ты ведь это знаешь. А перед этим напишет отказ от ребенка.

В ответ на это Елизавета Николаевна поджала губы и произнесла мстительным тоном:

— А может, я смогу все исправить! И деньги, которые ты отдал несчастной девочке, уже не будут иметь такого значения! Она захочет быть с дочерью, воспитывать ее сама. А уж потом может и жизнь у вас с ней сложится. Она тебе еще ребятишек нарожает, вон какие славные получаются!

5.1

Харламов отошел к столу и тяжело оперся на него руками. Опустив голову, он сделал вдох-другой. В коляске закряхтела София. По моим наблюдениям ребенком она была весьма спокойным. Если исключить тот рев, который девочка устроила по понятным причинам в наш первый день знакомства, в основном она была довольно беспроблемной. Может, без матери все дети как будто замирают в ожидании и стараются не приносить окружающим дискомфорта? Если Соня была такой и находясь у бабушки, то когда же последняя успела от нее устать?

— Все, мам. Решено. Сейчас я гружу вещи в машину, забираю дочь и иду с ней гулять, — сказал Игорь беспрекословным тоном. — Потом мы ищем комнату и няню.

Он взял люльку, погрузил в нее памперсы и бутылочки с сосками и понес к выходу из квартиры.

— Прости за неудобства. Я думал, ты будешь на работе и до твоего возвращения мы отсюда уже уедем… — сказал Игорь, проходя мимо меня.

На это я не ответила, только отвернулась, говоря тем самым, что именно думаю по данному поводу. Свекровь, немного постояв застывшей статуей, бросилась за сыном.

— Игоречек! Перестань, я не то имела в виду! Конечно, я буду с Сонечкой… И конечно, я переживаю прежде всего о тебе и девочке! Вы ведь мне родные!

Я хмыкнула и, дождавшись, пока Игорь и Елизавета Николаевна окажутся в прихожей, вышла из комнаты и отправилась на кухню. Вся эта фантасмагория меня порядком утомила.

Вскоре Харламов вернулся и они втроем, как и было обещано, отбыли из квартиры. Муж лишь только обернулся на пороге и сказал «Пока». В этом слове было столько самых разнообразных эмоций, что у меня от них аж мурашки по коже побежали.

А потом накатило опустошение. Я почувствовала себя так, словно из меня разом выкачали весь воздух. Постояв так немного и дав возможность Харламову и матери или уехать, или уйти гулять в парк с коляской, я взяла сумку и поехала к матери.

Болей в желудке как не бывало, что было не мудрено при всем случившемся. Я попросту забыла обо всем, кроме того, в чем оказалась, переступив порог квартиры. И надеялась, что на этом все и закончится.

Мать моя была экзальтированной и весьма своеобразной женщиной. Она служила в театре, которому отдавала всю свою жизнь. Когда я стала постарше, начала удивляться тому, что у мамы вообще появился ребенок. Я о себе, разумеется. Я знала, что она меня любит, заботится обо мне, просто делает это как бы на расстоянии. Бесконечные гастроли, в которые она отправлялась на несколько месяцев, оставляя меня с отцом, какие-то капустники, посиделки, репетиции… Все это мелькало в ее жизни разноцветным калейдоскопом и составляло всю суть ее существования.

Когда мне исполнилось четырнадцать и я смогла оставаться одна дома надолго под присмотром бабушек-дедушек, изредка наведывающихся ко мне с ревизией, папа увлекся рыбалкой. Да не просто увлекся, а вступил в какой-то клуб, который начал организовывать длительные выезды в разные уголки мира. Надо ли говорить, что отец посещал едва ли не каждую такую вылазку? Работал он дистанционно, получал довольно приличную зарплату, так что мог позволить себе такое увлечение.

— О! Сашенька! — воскликнула мама, когда я вошла в просторный холл их с отцом квартиры в центре города.

Она располагалась в исторической его части и мне с самого раннего детства больше напоминала музей, чем жилое помещение.

— Привет, — поздоровалась я с матерью, которой позвонила за полчаса, чтобы предупредить о визите.

— Я как раз заварила чай с Гималаев! — сказала она и, подхватив меня под руку, увлекла на кухню, даже не дав разуться.

Усадив меня за стол, начала хлопотать над озвученным напитком, а я, сгорбившись, уткнулась взглядом в узор дубового стола, знакомый с пеленок. Оказавшись в доме, где выросла и провела свои детские и юношеские годы, я как будто ощутила, что мне на плечи лег груз всей вселенной.

— Выпрями спину! — велела мне мама, как делала это всегда. — И рассказывай, что натворил этот остолоп!

Я даже не удивилась, когда она спросила именно об этом, потому что мама была из тех родителей, для которых кругом мог быть виноват кто угодно, но только не ее ребенок. И только во взрослом возрасте я поняла, насколько это правильно — сначала защитить свое дитя, а потом уже разбираться, стоит ли выдавать ему нагоняй.

— Все… ужасно, — всхлипнула я и разревелась.

Плакать при маме было не постыдным и она мне это внушала с самого детства. И пусть мы не были близки настолько, чтобы она не могла представить жизни без меня, а я — без нее, сейчас я с полной ясностью поняла, насколько более разумным родителем, чем Елизавета Николаевна, являлась мама.

Во время моего рассказа она не перебивала, лишь только схватилась за пачку тонких длинных сигарет и закурила. Дважды. Уничтожив две штуки подряд большими затяжками. Когда я закончила свою невеселую историю, мама без слов взяла записную книжку (мне никак не удавалось донести до нее, что гораздо удобнее все помещать в телефон) и стала ее листать.

— Вот! — сказала она, положив ту передо мной в раскрытом виде. — Перепиши себе и звони часов в пять! Альберт как раз освободится! Это своеобразный человек, но адвокат он блестящий!

Вот так вот без лишних слов и расспросов она давала действиями понять, что не только на моей стороне, но и будет мне помогать делом.

— О деньгах не думай, мы с отцом профинансируем твою свободу! — возвестила она тоном, в котором сквозили нотки театральности, уже сжившиеся с ее образом как влитые.

— Спасибо, — вздохнула я. — Кстати, папа снова на рыбалке?

В ответ мама закатила глаза, а когда я вернула ей книжку, вдруг вскочила из-за стола и сказала непререкаемым тоном:

— Помоги мне собрать чемодан!

Мои брови приподнялись, я посмотрела на мать в недоумении, а она, вздохнув, пояснила, словно неразумному ребенку:

— Ты же не думаешь, что я это так оставлю? Я переезжаю к тебе, а ты — сюда! — заявила она и, взметнув полами красивого домашнего платья, устремилась в их с отцом комнату.

5.1

Некоторое время я смотрела ей вслед, затем поднялась и пошла за мамой. Облегчение, которое появилось в душе из-за того, как она меня поддержала, было таким всеобъемлющим, что мне хотелось лишь одного: радостно смеяться.

— Мы поступим так, — продолжила мама, когда я вошла и обнаружила, что она, уже успев разложить чемодан в раскрытом виде на постели, бросает в него вещи. — Если вдруг Елизавета или твой муженек начнут вызывать полицию, я тебе позвоню. На вызов обычно едут долго, если вообще отреагируют, так что успеешь примчаться. Ну а так… Трогать тебя не стану, отдыхай, отвлекайся… Я справлюсь сама.

Она приложила к себе ярко-алое платье, надула губы, отбросила его в сторону. Потом скомандовала:

— Ну? Что стоишь? У нас еще уйма дел!

И я, улыбнувшись, принялась помогать матери паковать вещи дальше.

Через пару часов я вошла в квартиру детства одна. Бросила на пол сумку и наконец-то почувствовала себя спокойно. Мама точно сможет отстоять и себя, и меня. С жильем ничего не случится, даже если она перенесет все свои капустники и репетиции в нашу с Харламовым однушку. А я пока немного приду в себя и отвлекусь. Но перво-наперво позвоню адвокату. Развод — это то, на чем мне стоило сосредоточиться, все остальное могло подождать.