Адриан Нортвейл – Искусство совпадения. Как находить людей, с которыми хочется жить (страница 2)

Коммерческое знакомство в поздней Британии прошлого века находилось между двумя мирами. С одной стороны, оно наследовало старую репутацию сомнительного дела. Если человек платит за знакомство, значит, с ним что-то не так. Если женщина сама заявляет о желании выйти замуж, значит, она слишком откровенна. Если мужчина ищет через объявление, значит, он либо отчаянный, либо опасный, либо жадный до приключений. Такие подозрения тянулись давно и не исчезли от того, что общество стало говорить о свободе.

С другой стороны, та же эпоха всё активнее учила людей решать личные проблемы через услуги. Психолог, консультант, журнал, тест, клуб, курс, агентство. Романтическая жизнь тоже стала зоной, где можно было купить посредничество. Не любовь, конечно. Но доступ к людям, отбор, список адресов, совет по анкете, вечер танцев, телефонный разговор, уверение, что вы не одиноки в своём одиночестве. Это была скромная, часто кустарная индустрия, но она уловила важную вещь: многие люди больше не могли рассчитывать на прежние пути знакомства.

В деревне или устойчивом городском районе человек был виден. Его знали через семью, работу, церковь, соседей, друзей. Такая видимость была тяжёлой, иногда душной, но она создавала маршруты. В большом городе можно было быть свободным и невидимым одновременно. Можно было ехать рядом с тысячами людей и не иметь ни одного повода заговорить. Можно было жить в доме, где никто не знает твоего имени. Можно было работать в женской профессии и не встречать мужчин или, наоборот, работать среди мужчин и всё равно не встретить того, кто годится для жизни.

Однако эта книга не сводит всё к городу. Одиночество позднего двадцатого века распространялось шире. Оно касалось разведённых в пригородах, вдовцов, людей среднего возраста, молодых специалистов, родителей, чьи дети выросли, женщин, переехавших ради образования и работы, мужчин, потерявших привычную семейную роль. Просто город лучше показывал перемену: он давал свободу от старого контроля, но не давал взамен близости. В нём одиночество легче было назвать частным делом, хотя оно имело вполне общественные причины.

Важен и ещё один момент. Люди, обращавшиеся к объявлениям и агентствам, редко были романтическими безумцами. Наоборот, многие из них становились осторожными реалистами. Они не обязательно говорили о великой любви. Они говорили о порядочности, честности, аккуратности, материальной самостоятельности, совместимости, умении разговаривать, отсутствии грубости. Их мечта часто была будничной. Найти того, с кем можно ужинать без напряжения. Кому можно позвонить. С кем не стыдно идти в гости. Кто не исчезнет после трёх встреч.

Эта будничность не отменяет романтики. Она показывает, что романтика меняла форму. Там, где прежний рассказ любил случайную встречу и внезапное чувство, новый опыт всё чаще начинался с фильтра, описания и проверки. Люди хотели тепла, но вынуждены были думать о риске. Хотели верить, но проверяли адреса, манеры и семейное положение. Хотели быть выбранными, но сами сортировали письма. Хотели судьбы, но покупали марку, заполняли анкету, платили взнос. В этом и состоит главная странность коммерческого знакомства: оно обещает помочь судьбе, но каждую минуту напоминает, что судьбу приходится администрировать.

Нельзя сказать, что раньше было лучше, потому что старые правила давали безопасность ценой молчания, зависимости и часто несчастья. Нельзя сказать и то, что новая свобода всех освободила, потому что она принесла новые формы стыда, сравнения и самообвинения. Человек позднего двадцатого века оказался между двумя обвинениями. Старое говорило: если ты не в браке, с тобой что-то не так. Новое говорило: если ты несчастен один, ты плохо управляешь собственной жизнью. Между этими голосами и звучит история этой книги.

Одинокие становятся видимыми

В семидесятые годы одиноких людей не вдруг стало больше. Точнее, их действительно становилось больше по ряду измеримых признаков: росло число разводов, увеличивалось количество домовладений из одного человека, менялись брачные траектории, люди позже вступали в устойчивые союзы или выходили из них в середине жизни. Но сама по себе статистика не объясняет главного. Новым было то, что одиночество стало заметным как отдельное состояние, почти как социальная роль. Человек без пары перестал быть только «ещё не женатым» или «уже разведённой». Он всё чаще становился представителем категории, о которой можно писать отчёты, делать журнальные материалы, запускать услуги, строить рекламные расчёты и спорить в письмах редактору.

Появление такой категории меняет жизнь не только на бумаге. Когда человеку дают название, он начинает видеть себя через это название. Иногда с облегчением. Значит, я не один такой. Иногда с раздражением. Значит, меня опять загнали в чужую клетку. Слово single было удобным именно своей двусмысленностью. В нём было меньше старого позора, чем в словах «старая дева» или «брошенный муж». Оно звучало современно, почти деловито. Но оно не уничтожало тревогу. Оно только переодевало её.

Представим женщину тридцати двух лет, которая снимает квартиру в Лондоне, работает, сама платит по счетам, умеет говорить с врачами, начальниками и банковскими служащими, покупает себе одежду и билет в театр. С точки зрения новой культуры она свободна. С точки зрения семьи, особенно если семья осталась в другом городе, она всё ещё не устроена. На работе ей могут завидовать, дома её могут жалеть. Журнал объяснит ей, что она должна пользоваться жизнью, но соседка спросит, не встретила ли она кого-нибудь. И если она сама подаст объявление, ей придётся решить, какое из этих лиц показать: независимую женщину или женщину, которой надоело быть одной.

У мужчины похожая ситуация примет другой вид. Разведённый сорокалетний служащий может говорить, что наслаждается свободой. Ему проще, чем женщине, представить одиночество как временный отдых или как доказательство независимости. Но и он сталкивается с пустыми вечерами, с практическими бытовыми трудностями, с потерей семейного круга, с подозрением, что хорошие женщины уже заняты, а новые знакомства требуют усилий, которых он не ожидал. Если он идёт в агентство, он тоже признаёт нечто неприятное: привычные способы не сработали.

Эпоха любила говорить о выборе, но сам выбор был неровно распределён. Молодой человек в университетской среде, разведённая мать с детьми, пенсионер, рабочий в небольшом городе, образованная женщина в женской профессии, мужчина без уверенного дохода, вдова, застенчивый техник, секретарша, медсестра, учительница, менеджер среднего звена, все они могли попадать в одну широкую категорию одиноких, но их возможности не совпадали. Свобода выглядит убедительно только на рекламном развороте. В жизни она зависит от денег, возраста, внешности, здоровья, жилья, привычек, класса, воспитания и от того, насколько человек готов нарушить правила своего круга.

Старые слова очень хорошо это показывают. Холостяк мог быть чудаком, повесой, бытовым беспомощным существом, но в нём часто оставалось право выбора. Он как будто ещё мог жениться, если захочет. Женщина без мужа чаще воспринималась как та, кого не выбрали или кто заплатила за слишком большую самостоятельность. Развод менял картину, но не уравнивал её. Разведённый мужчина нередко возвращался на рынок знакомств с меньшим ущербом для репутации. Разведённая женщина, особенно с детьми, входила туда с грузом чужих оценок.

Новая категория одиноких обещала сгладить такие различия. Она говорила: перед нами люди, временно или постоянно живущие вне пары. Но романтическая жизнь не становится бесполой от смены слова. Мужчины и женщины входили в одиночество через разные двери и приносили с собой разные страхи. Мужчина чаще боялся потери привлекательной роли, финансовых требований, эмоциональной ответственности, старения без ухода. Женщина чаще боялась невидимости, снижения брачных шансов, сексуального осуждения, бедности, сочетания работы и заботы о детях. Конечно, были исключения. Но исключения не отменяют давления нормы.

Семидесятые и восьмидесятые добавили к этой норме новый язык психологии. Теперь одиночество можно было объяснять не только судьбой или характером, но и неумением строить отношения, неготовностью открыться, плохой самооценкой, страхом близости, неправильным выбором партнёров. Такой язык имел пользу. Он позволял говорить о боли без церковного и семейного морализаторства. Но он же переносил центр тяжести внутрь человека. Если ты один, возможно, ты что-то не понял, не развил, не показал.

В быту это звучало проще. Не сиди дома. Смени причёску. Похудей. Будь общительнее. Не отпугивай мужчин умом. Не будь таким занудой. Не говори сразу о браке. Не соглашайся слишком быстро. Не выгляди отчаянно. Не будь холодной. Не будь навязчивым. В этих советах слышно сразу несколько эпох. Старая требовала приличия. Новая требовала эффективности. Вместе они образовывали странную школу поведения, где человек должен быть естественным по инструкции.

Одинокий человек стал интересен ещё и рынку. Не только брачным агентствам. Рынку жилья, питания, развлечений, отпусков, журналов, бытовой техники, вечерних курсов. Человек, живущий один, покупает иначе. Он может быть беднее семейной пары, потому что один платит за жильё и отопление. Но он может быть и привлекательным потребителем, если имеет стабильный доход и не содержит детей. Так одиночество получило не только психологический, но и коммерческий профиль.