Адрей Сокол – Молчи и терпи, мужик (страница 1)

Адрей Сокол

Молчи и терпи, мужик

Введение. Мужчина, которого научили молчать

Ты помнишь, как это началось? Попробуй. Вернись назад, в тот самый первый раз. Тебе лет пять, может, шесть. Ты бежишь сломя голову по двору, задрав подбородок к небу, где плывут облака, похожие на диковинных зверей. Ты не смотришь под ноги. Зачем? Мир – это площадка для твоего полета, твердая и надежная. И вот он, предательский корень, или камень, или просто трещина в асфальте. Секунда невесомости, когда ты еще не падаешь, но уже не бежишь. А потом – жесткий, скребущий удар. Ладонь, локоть, колено. Горячая, острая боль вспыхивает, как спичка. И слезы. Они не спрашивают разрешения, они просто текут. Соленые, горячие, смешанные с грязью и обидой. Ты открываешь рот, чтобы издать тот самый первобытный крик, который рвется из груди каждого раненого существа. Но вместо утешения ты слышишь голос. Глухой, строгий, мужской. Голос отца. Или деда. Или просто какого-то взрослого дядьки, который оказался рядом. И этот голос говорит тебе: «Ну-ну, ты чего? Мужики не плачут. Соберись. Терпи, казак, атаманом будешь». И ты замираешь. Крик застревает в горле, превращаясь в тугой, болезненный комок. Ты сглатываешь его вместе со слезами и соплями. Ты смотришь на свои разбитые в кровь коленки, на капли, падающие на пыльный асфальт, и учишься. Это был твой первый и самый важный урок. Урок молчания. Ты научился не плакать. Ты научился сжимать зубы. Ты научился превращать боль в камень и носить его внутри. Ты думал, что учишься быть сильным. На самом деле тебя учили быть немым.

Это был только первый кирпич. Потом были другие. Сотни, тысячи других кирпичей, из которых ты год за годом строил свою крепость. Крепость молчания. «Не жалуйся, это не по-мужски». Кирпич. «Сам разбирайся со своими проблемами». Кирпич. «Не показывай слабость, иначе сожрут». Еще один, ровный, тяжелый. «Никому не интересно, что у тебя на душе, важны только твои дела». Целый ряд кирпичей, скрепленных цементом ответственности. Ты строил эту крепость так усердно, так самозабвенно, что и не заметил, как она стала твоей тюрьмой. Ты смотришь на нее со стороны и видишь успех. Крепкие стены, высокие башни. Хорошая работа, стабильный доход – это главные ворота, обитые железом. Семья, жена, дети – это флаги на башнях, доказывающие всем, что ты состоялся, что ты выполнил программу. Машина, квартира, дача – это бойницы, из которых ты свысока поглядываешь на мир. Все правильно. Все надежно. Все так, как должно быть. Настоящий мужчина. Хозяин своей жизни. Победитель.

Но почему тогда каждую ночь, когда гаснет свет и дом затихает, ты лежишь с открытыми глазами и слушаешь гулкую пустоту внутри этих стен? Днем рев мира заглушает ее, но ночью она становится оглушительной. Это тишина не покоя, а вакуума. Тишина склепа. Ты лежишь рядом с женщиной, которую когда-то любил. Может, и сейчас любишь, ты уже не уверен. Ты чувствуешь тепло ее тела, но оно не греет тебя. Ее рука на твоей груди кажется чужой, тяжелой, как камень. Она спит, ее дыхание ровное и спокойное. А ты лежишь и смотришь в потолок, который в темноте кажется бесконечным, как небо над твоей головой в тот день, когда ты впервые упал. И один и тот же вопрос, как капля воды, точит камень твоего мозга: «И это все? Вот ради этого я строил свою крепость? Ради этой тишины? Ради этой пустоты?». Ты отчаянно ищешь ответ, но находишь только эхо. Эхо собственного молчания. Ты поворачиваешься на другой бок, подальше от ее тепла, и сжимаешь кулаки под подушкой. Сжимаешь так, что ногти впиваются в ладони. Еще один урок, усвоенный с детства: если больно снаружи, сделай себе больнее внутри, и первая боль притупится. Но она не притупляется. Она просто становится частью общего, привычного фона. Фона твоей жизни.

Ты встаешь утром, и ритуал начинается заново. Маска надевается еще до того, Cкак ты почистишь зубы. Маска спокойствия. Маска уверенности. Маска контроля. Ты надеваешь ее для жены, чтобы она не задавала лишних вопросов. Ты же опора. Скала. Как ты можешь позволить ей увидеть трещины? Она начнет беспокоиться, суетиться, пытаться помочь. А ее помощь кажется тебе оскорбительной. Она будет похожа на жалость. А жалость – это для слабых. Мужики не заслуживают жалости. Так тебя учили. Поэтому ты улыбаешься ей дежурной улыбкой и говоришь: «Доброе утро». Три слога, за которыми скрывается бездна отчаяния. Она что-то отвечает. Ты киваешь. Ты уже не слушаешь. Ты уже на работе. Мысленно. Ты уже в бою.

Потом дети. Их смех, их крики, их бесконечные «папа, смотри!». Когда-то это вызывало у тебя умиление. Ты видел в них свое продолжение, свой смысл. Теперь это просто шум. Фоновый шум, как гул офисного кондиционера. Он раздражает. Он требует твоего внимания, твоей реакции, твоей эмоции. А у тебя нет эмоций. У тебя есть только усталость. Глубокая, въевшаяся в кости усталость не от работы, не от недосыпа. Усталость от того, что нужно постоянно играть роль. Роль заботливого отца. Роль любящего мужа. Роль успешного специалиста. Роль надежного друга. Ты – актер одного театра, который играет все роли сразу, и у тебя нет ни одного выходного. Ты выходишь на сцену утром и уходишь с нее поздно ночью, чтобы упасть в кровать и снова смотреть в потолок. Ты целуешь сына в макушку, и этот поцелуй механический, пустой. Ты не чувствуешь ничего, кроме долга. Я должен его поцеловать. Я хороший отец. Галочка поставлена. Можно идти дальше. Твой ребенок чувствует эту пустоту, он смотрит на тебя своими чистыми, непонимающими глазами, пытаясь разглядеть за маской живого человека. Но он видит только памятник. Памятник отцу, который всегда рядом, но которого никогда нет.

Дорога на работу – это короткая передышка. Одиночество в машине. Здесь не нужно улыбаться. Здесь можно снять маску и увидеть в зеркале заднего вида свое настоящее лицо. Лицо человека, который бежит. Куда? От кого? От самого себя. Ты включаешь музыку погромче, чтобы заглушить мысли. Или новости, чтобы забить голову чужими проблемами, чужими войнами, чужими катастрофами. На их фоне твоя внутренняя война кажется мелкой и незначительной. Так проще. Проще думать о курсе доллара, чем о курсе, которым идет ко дну твоя собственная жизнь. Ты приезжаешь на парковку, глушишь мотор. И на несколько секунд замираешь, положив руки на руль. Вот она, снова. Тишина. И в этой тишине ты чувствуешь, как тяжесть мира снова наваливается на твои плечи. Ты делаешь глубокий вдох, выдыхаешь. Надеваешь маску. И выходишь из машины. Спектакль продолжается.

На работе все по накатанной. Ты профессионал. Ты знаешь, что делать и как говорить. Ты решаешь проблемы, раздаешь указания, участвуешь в совещаниях. Ты говоришь правильные слова, используешь умные термины. Ты – эффективная единица. Робот. Ты смотришь на своих коллег-мужчин и видишь в них таких же роботов. Они тоже говорят о проектах, о дедлайнах, о клиентах. В курилке они травят анекдоты, обсуждают футбол или новую машину начальника. Все что угодно, только не правду. Никто не скажет: «Парни, я больше не могу. Меня тошнит от всего этого. Моя жизнь кажется мне бессмысленной». Сказать такое – значит расписаться в своей никчемности. Это как снять штаны посреди офиса. Поэтому вы все продолжаете играть в эту игру. Вы хлопаете друг друга по плечу, говорите «Держись, братан!» и расходитесь по своим рабочим местам, чтобы дальше молча нести свой крест. Ваша дружба – это пакт о неразглашении. Пакт о взаимном молчании. Вы союзники в этой войне, но каждый из вас сидит в своем одиночном окопе, уверенный, что он один такой – уставший, сломленный, потерянный.

Иногда случаются прорывы. Кто-то из вас срывается. Уходит в запой. Разводится. Попадает в больницу с сердцем. Вы собираетесь, качаете головами. «Да, довели мужика. Работа, нервы». «Жена, стерва, пилила». Вы находите тысячу внешних причин. Вы аккуратно обходите стороной настоящую причину, потому что она слишком страшная. Потому что она касается каждого из вас. Причина в том, что человек просто больше не смог молчать. Его тело закричало за него. Его жизнь взорвалась, не выдержав внутреннего давления. Вы смотрите на его руины и инстинктивно поправляете собственные маски. Делаете их потолще. Укрепляете стены своей крепости. «Со мной такого не случится. Я-то сильный. Я выдержу». И продолжаете свой медленный путь к такому же взрыву. Или, что еще страшнее, к полному затуханию. К превращению в живого мертвеца.

Когда твоя жена пытается с тобой поговорить, это похоже на допрос. Она подходит осторожно, издалека. «У тебя все хорошо? Ты какой-то сам не свой в последнее время». Внутри тебя разверзается ад. Хочется закричать: «Не свой? Да я уже забыл, какой я – свой! Я не знаю, кто я! Я просто оболочка, которая ходит, говорит и зарабатывает деньги! Мне страшно, мне одиноко, и я не вижу никакого света впереди!». Но ты смотришь на нее уставшими глазами и произносишь заученную фразу: «Все нормально. Просто устал». Это ложь. И ты знаешь, что это ложь. И она, скорее всего, тоже знает. Но она принимает твою ложь, потому что правда слишком неудобна. Правда разрушит ее уютный мир, в котором есть сильный муж, надежная опора. Правда заставит ее что-то делать, что-то менять. А это страшно. Поэтому она кивает и говорит: «Отдохнул бы ты. Может, в отпуск съездим?». И вы начинаете обсуждать отпуск. Выбирать отели, страны, пляжи. Это еще одна форма молчания. Заполнить пустоту внешними действиями. Сделать вид, что смена декораций может изменить содержание пьесы. Но ты-то знаешь, что возьмешь свою тюрьму с собой. Ты будешь так же молча лежать на шезлонге под пальмами, как лежишь сейчас на диване. Ты будешь так же смотреть на закатное солнце, как смотришь сейчас в экран телевизора. С тем же чувством тотальной отчужденности. Ты будешь там, но тебя там не будет.