Адольфо Биой Касарес – Ненависть любви (страница 8)
Атуэль подошел к Эмилии и заговорил с ней, как взрослый с ребенком.
— Как ты захочешь, так и сделаем, Эмилия. — Он нежно погладил ее руку. — Пойдешь завтракать, — конечно, я останусь. Если не пойдешь, только скажи, чего ты хочешь: могу остаться с тобой или, если тебе надо побыть одной… Как скажешь.
«Человек — это стиль»[11],— подумал я. Стиль «Вопли души» начинал меня раздражать.
Эмилия настояла на том, чтобы остаться. Я посмотрел на нее с той смесью восхищения и благодарности, которую мы, мужчины — а ведь все мы сыновья женщин, — испытываем перед самыми высокими проявлениями женской души. Тем не менее, уходя, я успел обратить внимание, что у Эмилии в ее горе все же достало сил переодеться и привести себя в порядок.
Звуками, преобладавшими за завтраком, были жужжание синих мух и позвякивание приборов. Разговаривали мало. Маннинг казался почти болтливым…
Ужасно говорить такое, но члены «семьи» смотрели друг на друга с недоверием.
Никто не вспомнил о Мигеле. Кроме Андреа. Когда мы встали из-за стола, она отвела меня в сторону.
— Мы его не нашли, — сообщила она мне. — Должно быть, плачет, спрятавшись где-нибудь на корабле. Или в песках. Или на крабьей отмели. Будем искать дальше. Как только появятся новости, я тебе сообщу.
Зачем, спрашивается,
X
Я неожиданно обрел покой в обществе Эмилии, и рискну предположить, что и ей мое присутствие не было неприятно.
Мы оказались погребены в этом доме, как на затонувшем корабле или, точнее, на субмарине, погрузившейся на дно. Меня не покидало тоскливое ощущение, что воздуха становится все меньше. В комнате умершей мне было не более неуютно, чем где-либо. Из одного только милосердия я решил составить компанию Эмилии.
В этом доме даже время шло не так, как обычно. Иные часы пролетали стремительно, иные тянулись медленно; когда я входил в комнату Мэри, то посмотрел на часы, и оказалось, что было только два часа дня, а я думал, что уже часов пять.
Мы были в комнате одни. Эмилия спросила меня, хорошо ли я знал ее сестру.
— Нет, — сказал я. — Только как врач. Она приходила ко мне на прием раза два или три. — И соврал, чтобы сделать ей приятное: — Кажется, она как-то говорила мне о вас.
— Мы очень любили друг друга, — объяснила Эмилия. — Мэри была так добра со мной… Когда умерла мама, она заменила ее в доме. Теперь я осталась одна.
— У вас есть Атуэль, — лицемерно утешил ее я.
К моей глубокой печали, я не забыл вчерашнюю сцену, ведь я видел, как Мэри целует жениха сестры.
— Бедный, ему будет не хватать ее почти так же, как мне, — сказала Эмилия, и благородный румянец озарил ее лицо. — Мы все трое очень дружили.
Мне стало не по себе.
— Вы ведь скоро поженитесь? — спросил я из чистого любопытства.
— Да, наверное. Но… все это так неожиданно… Сейчас мне хочется думать только о Мэри, убежать вместе с ней в наше детство. Мы провели его в Трех Ручьях.
Опыт научил меня, что люди необразованные, которые в обычной жизни не в состоянии двух слов связать, в горе способны на весьма патетические высказывания. Я спросил себя, как я, Умберто Уберман, со всей моей эрудицией, вел бы себя в сходных обстоятельствах.
Эмилия продолжала:
— Теперь приедет полиция. Самое ужасное, что я не хочу знать правду. — По лицу ее текли слезы. — После случившегося я испытываю к Мэри только глубокую нежность. Я не могу смириться с тем, что ее тело будут терзать вскрытием.
Вот это показалось мне неразумным. И я откровенно об этом сказал:
— Рано или поздно процессы распада сделают то же самое. А правда интересует нас всех, Эмилия. Кроме того, Мэри все равно будет жить в ваших воспоминаниях. Ничто не сотрет ее образ из вашей памяти.
Вошла машинистка с букетиком вялых цветочков, похожих на маргаритки, и положила их на кровать.
— Это единственные цветы, которые нашлись в гостинице, — сказала она.
Старушка вышла. Кажется, Эмилия пробормотала: «Спасибо». Разговор у нас разладился.
Чтобы нарушить тягостное молчание, я спросил:
— Где вы были вчера, когда выходили?
— Здесь, рядом, — нервно и торопливо ответила она, — стояла у стены дома. Ветер не дал мне уйти дальше. Я очень скоро вернулась. Андреа открыла мне. Вы тогда как раз вышли.
Стулья отзывались скрипом на любое движение. Но нам просто необходимо было постоянно двигаться. Физиология внезапно возобладала в нас над духовностью. И мы вздыхали, чихали, кашляли.
Наверное, впервые в своей жизни Андреа появилась кстати. Она возникла в дверном проеме и позвала меня.
Мигель вернулся.
XI
В неверном свете свечи восковая кожа, пристальный взгляд и мышиная мордочка Мигеля произвели на меня сильное впечатление. Я вдруг испытал головокружительное, небывалое ощущение, весьма неприятное: я почувствовал, что теряю присутствие духа. Затаившись в темноте чулана, Мигель был готов во что бы то ни стало защищать свою тайну. Мое воспаленное воображение нарисовало маленького, но свирепого зверька, загнанного в угол.
Мальчик смотрел мне прямо в глаза. Его упорство заставило меня непроизвольно отвести взгляд и с показным спокойствием рассматривать чемоданы, столик, продавленную койку, стены. Я задержался на фотографии футбольной команды, и тут меня осенило.
— Вижу, дружок, вы тоже болельщик «Западного железнодорожника».
В глазах Мигеля не появилось и проблеска симпатии.
— Вы бывали в Спортивном клубе Килмес? — продолжал я. — Видели ворота, которые сломались от удара Элисео Брауна?
Теперь Мигель улыбался. Но известные мне футбольные байки этим и исчерпывались. Я решил, что моя следующая реплика будет представлять собой хитрую комбинацию из фамилий нападающих и защитников.
— Где вы провели вечер? — небрежно спросил я. — Вы не испугались бури.
Я вспомнил покинутый парусник и, решив, что теперь мы поговорим на морские темы, порылся в своих познаниях, почерпнутых у Конрада.
Мигель отрывисто ответил:
— Я был у Паулино Рочи.
— Кто такой Паулино Роча?
Мигель удивился:
— Аптекарь.
Ко мне вернулось присутствие духа. Я продолжал допрос:
— И что же ты делал у аптекаря?
— Ходил попросить, чтобы он научил меня хранить водоросли.
Он достал из-под койки жестянку из-под нафталина с неровными краями и чуть наклонил ее: в воде плавали красные и зеленые нити.
Я свободно читал в душе моего маленького собеседника. Каждый ребенок — средоточие многих возможностей. В Мигеле жили рыболов, филателист, натуралист… Зависело от стечения обстоятельств, а может быть, и от меня тоже, пойдет ли он по легкой дорожке коллекционера или спортсмена или рискнет встать на трудную научную стезю.
Но мне не следовало позволять себе все эти рассуждения, какими бы уместными и плодотворными они ни казались; я должен был неустанно вести полицейское расследование.
— Ты очень любил сеньориту Мэри?
Я сразу понял, что, задав этот вопрос, совершил ошибку. Мигель неотрывно глядел на банку из-под бензина, на темную воду, на водоросли. Он хранил свою тайну.
Отступать было поздно. Я попробовал выяснить, что знает мальчик об отношениях покойной, Атуэля и Эмилии. Мои старания не увенчались успехом. Об Андреа и Эстебане он тоже высказался очень скупо.
Я опустил глаза. И тут вдруг я заметил пятна крови на полу. Я чуть отодвинул два чемодана. Раздался приглушенный крик. Какая боль! Похоже, когти этого мальчишки отравлены — следы от них до сих пор у меня на лице… Когда я опомнился, мальчика в комнате уже не было. На полу, между чемоданами, лежала огромная белая окровавленная птица.
XII
Меня не покидали весьма серьезные опасения. Я выглянул в окно холла. Буря опять набирала силу.
Я собирался действовать по четко намеченному плану: выпить чаю, навестить Эмилию, до того как явится полиция, и самому ее встретить. Досадная медлительность моей кузины, готовившей с рецептом в руке булочки (англичане называют их scones — пшеничные лепешки), в стремлении повторить знаменитые булочки тети Карлоты, грозила нарушить все мои планы. Я снова выглянул в окно, и то, что я увидел, меня немного утешило. Казалось, черные волны хлещут в стекла. Это был песок. Редкие вспышки освещали инфернальный пейзаж: поверхность земли непрерывно и бурно двигалась и над ней то и дело гневно взметался вихрь смерча.
Наконец прозвучал гонг. Машинистка ударяла в него, плавно качая головой в такт. Все, кроме Эмилии, собрались в столовой вокруг подноса с чаем. Наслаждаясь в меру поджаристой булочкой, я подумал, что все значительные события нашей жизни — рождение, расставания, романы, защиты дипломов, свадьбы, смерти — собирают нас вокруг стола с накрахмаленной скатертью и допотопной посудой. Если мне не изменяет память, у персов считалось, что красивый пейзаж улучшает аппетит, и если взять это положение в широком смысле, то можно прийти к тому, что для человека, не обремененного комплексами, всякое событие в жизни должно служить стимулом хорошо поесть.
Я так глубоко погрузился в медитацию, что разговор остальных для моего уха почти сливался с жужжанием мух. Меня не удивил и не раздосадовал внезапный сухой хлопок (наш друг Мускариус за работой). Постепенно, будто собирая из кусочков мозаику, по обрывкам разговора я восстановил картину: собрание представляло собой кучку испуганных людей, которые пытались скрыть свой страх и втайне раскаивались, что вызвали полицию, откровенно надеясь, что песок воздвигнет вокруг гостиницы непреодолимую стену.