Адольфо Биой Касарес – Ненависть любви (страница 4)

Наконец я дошел до места, где песок стал более плотным. Справа от меня, метрах в восьмидесяти, на пляже громоздился серый парусник; я заметил, что веревочная лестница свисает с палубы, и сказал себе, что в одну из ближайших прогулок непременно взберусь по ней на борт судна. Совсем близко от моря, возле кустов тамариска, трепетали два оранжевых тента. На фоне удивительного свечения, порождаемого небом и морем, возникли четкие, будто увиденные сквозь лупу, фигуры двух девушек в купальных костюмах и мужчины в синей капитанской фуражке и закатанных брюках.

Другого места, чтобы укрыться от ветра, не было. Я решил подойти к тентам с задней стороны и устроиться около тамариска.

Я снял ботинки и носки и растянулся на песке. Какое счастье! Почти абсолютное: его несколько умеряло лишь предчувствие неминуемого возвращения в гостиницу. Во избежание всякого вмешательства со стороны соседей — кроме уже упомянутых там был еще один мужчина, его скрывал тент — я обратился к своему Петронию и притворился совершенно погруженным в чтение. На самом деле в эти мгновения непозволительного забвения единственным, что я читал, подобно авгурам, был полет белых чаек на свинцовом фоне неба.

Подходя к тентам, я не учел, что там разговаривают. Эти люди были заняты беседой и совершенно не обращали внимания ни на красоту вечера, ни на утомленного соседа, тщетно пытающегося отгородиться от них чтением. Их голоса, которые до сих пор вплетались в шум моря и крики чаек, вдруг стали выделяться из хора и сделались неприятно громкими. Причем один из женских голосов показался мне знакомым.

Побуждаемый естественным любопытством, я повернул голову в их сторону. Девушку, чей голос был мне знаком, я сразу не увидел — ее скрывал тент. Ее подруга стояла рядом; она была высокая, светловолосая, осмелюсь сказать, очень красивая, с удивительно белой кожей, местами покрытой розоватыми пятнышками («цвета сырого лосося», как выразится позднее доктор Маннинг). На мой вкус, она была сложена слишком атлетически, в ней угадывалось некое слегка намеченное животное начало, которое привлекает иных мужчин, о чьих пристрастиях я предпочитаю не высказываться.

Послушав их разговоры пару минут, я собрал следующую информацию: блондинку, страстную меломанку, звали Эмилией. Другая девушка, Мэри, переводила или редактировала детективы для какого-то престижного издательства. Что касается их спутников, одного из них, того, что в голубой фуражке, звали доктор Корнехо. Мне понравилось его приятное лицо, а также глубокие познания в метеорологии и во всем, что касается моря. Ему было около пятидесяти; седые волосы и задумчивые глаза придавали лицу романтическое и в то же время волевое выражение. Второй мужчина, помоложе, походил на мулата. Несмотря на некоторую простоватость речи и внешность, напоминающую афиши «Танго в Париже», — черные гладкие волосы, живые глаза, орлиный нос, мне показалось, что он обладает интеллектуальным превосходством над своими спутниками, ничем, в сущности, не примечательными. Я узнал также, что его зовут Энрике Атуэль и что он жених Эмилии.

— Мэри, уже поздно для купания, — настойчиво убеждал Атуэль. — Кроме того, море бурное, а вы не очень-то выносливы…

Весело прозвучал голос, показавшийся мне знакомым:

— Я непременно пойду в воду!

— Ты просто дурно воспитана, — ласково произнесла Эмилия. — Ты решила покончить жизнь самоубийством или хочешь заставить нас умереть от страха?

Жених Эмилии настаивал:

— При таких волнах не купаются, Мэри. Это блажь.

Корнехо посмотрел на часы.

— Начинается прилив, — заключил он. — Нет никакой опасности. Если она обещает не заплывать далеко, я разрешаю.

Атуэль обратился к девушке:

— Если у вас не хватит сил доплыть до берега, очень вам пригодится его разрешение! Послушайтесь меня, не купайтесь.

— В воду! — радостно закричала Мэри.

Она подпрыгивала, натягивая купальную шапочку, и все повторяла:

— У меня крылья! У меня крылья!

— Ну, кажется, я тут лишний, — сказал Атуэль. — Я ухожу.

— Не делай глупостей, — сказала ему Эмилия.

Атуэль удалялся и не слушал ее. Уходя, он наткнулся на меня и бросил в мою сторону весьма неодобрительный взгляд. Должен признаться, мое внимание было целиком поглощено грациозной фигуркой Мэри. Девушка действительно казалась крылатой. Встречая очередную волну, она взмахивала руками, как бы приглашая небо поиграть с ней.

Мэри? Сеньорита Мария Гутьеррес? Трудно узнать человека, когда он в купальном костюме… Та самая девушка, которая приходила ко мне на консультацию в этом году и которой я рекомендовал отдых в Приморском Лесу? Да, это точно была она. Хрупкая, она тогда почти потерялась в меховой шубке. Те самые глаза со стальным отливом, то лукавые, то задумчивые. Вот и локон на лбу. Я вспомнил, как добродушно заметил ей тогда: «Мы с вами родственные души».

Тот же случай, что у меня, — мышьяк. Вон она прыгает у моря, та самая пациентка, которая еще этой зимой безучастно сидела, погрузившись в мягкое кресло моей приемной. Еще одно чудесное исцеление, совершенное доктором Уберманом!

Тревожные восклицания вывели меня из мечтательного состояния. Купальщица уплывала с поразительной быстротой и легкостью.

— Она прекрасно плавает вольным стилем, — успокаивал всех Корнехо. — Никакой опасности. Она скоро вернется.

— Она так быстро удаляется, потому что ее относит, — возразила Эмилия.

Крик, донесшийся с другой стороны, заставил меня повернуть голову.

— Ей не добраться до берега!

Это был Атуэль. Он возвращался, яростно жестикулируя. Подойдя вплотную к доктору Корнехо, он бросил ему в лицо:

— Добились своего? Теперь она не может выйти.

Я рассудил, что настало время вмешаться. В самом деле, представлялась прекрасная возможность попрактиковаться в плавании кролем и спасении утопающих — искусствах, которым обучил меня Чиммара, преподаватель гигиены, и которые так скоро забываются без практики.

— Сеньоры, — сказал я решительно, — если кто-нибудь одолжит мне купальный костюм, я ее вытащу.

— Эту честь я оставляю за собой, — заявил Корнехо. — Но возможно, нам удастся дать ей понять, чтобы она забирала наискосок, в юго-западном направлении…

Атуэль перебил его:

— Какое там, к черту, наискосок! Девушка тонет.

Инстинктивно, видимо не желая присутствовать при их споре, я отвел взгляд и посмотрел в сторону судна. Я увидел ребенка; он спускался по веревочной лестнице, он уже бежал к нам.

Атуэль раздевался. Корнехо и я оспаривали друг у друга купальные трусы.

Мальчик кричал:

— Эмилия! Эмилия!

Остальное произошло молниеносно: Эмилия бросилась в воду, быстро доплыла до Мэри и вот уже они с Мэри возвращаются на берег.

Мы радостно окружили купальщиц. Слегка побледневшая Мэри показалась мне еще красивее. Стараясь, чтобы это прозвучало естественно, она сказала:

— Паникеры — вот вы кто! Настоящие паникеры.

Доктор Корнехо пытался наставлять ее:

— Вы не должны допускать, чтобы волна захлестывала вам лицо.

Мальчик все плакал. Успокаивая ребенка, Мэри обняла его красивыми руками, с которых стекала вода, и нежно приговаривала:

— Ты думал, я тону, Мигель? Я же русалка, волны со мной заодно.

Мэри, как всегда, демонстрировала свою утонченную грациозность, но, кроме этого, еще и тщеславие, а также черную неблагодарность всех незадачливых пловцов, которые ни за что не признают, что были на волосок от гибели, и будут упорно отрицать, что их спасли.

Во всем этом эпизоде одно действующее лицо произвело на меня особенно сильное впечатление: мальчик — сын сестры Андреа, хозяйки гостиницы. Ему было лет одиннадцать-двенадцать. Сколько благородства в лице, какие точеные, правильные черты! Тем не менее была в нем какая-то странная и неприятная для меня смесь невинности и зрелости.

— Доктор Уберман! — удивленно воскликнула Мэри.

Она узнала меня.

Дружески беседуя, мы пошли обратно. Я посмотрел в сторону гостиницы. Маленький белый кубик на фоне неба в рваных, клочковатых, серых тучах. Мне вспомнилась гравюра из моего детского учебника по катехизису — «Гнев Божий».

V

Как восхитительно послушен организм, не отравленный аллопатической медициной! Простая чашка холодного какао — и моей усталости как не бывало. Я ощутил в себе такую силу, что, казалось, был способен противостоять любым превратностям судьбы. На минуту я задумался. Не лучше ли будет подчиниться привычному распорядку и прямо сейчас приступить к литературным трудам? Или все-таки целиком посвятить первый вечер каникул восстановительному отдыху? Я уважительно погладил книгу Петрония, посмотрел на нее долгим взглядом, полным тоски, и положил на тумбочку. Перед тем как выйти из комнаты, я хотел открыть окно, чтобы в мою комнату проникал вечерний воздух. Решительно взявшись за щеколду, я отодвинул ее, как полагается, толкнул окно… Но не смог с ним сладить. Оно вообще не открывалось.

Это нелепое обстоятельство пробудило во мне воспоминания о пресловутых чудачествах моей тетушки Карлоты. У нее тоже был домик на берегу моря, в Некочеа[9], и тетя так боялась воздействия морского воздуха на металлические предметы, что велела сделать фальшивые окна, и если в доме не было гостей, все оборачивала бумагой — от ручки патефона до цепочки в ватерклозете. Вероятно, это какая-то семейная мания, распространяющаяся даже на боковые ветви семьи. Но я был настроен решительно: окно должно быть открыто, хотя бы и с помощью плотника, чтобы освежить здешний застоявшийся воздух. У меня уже начиналась головная боль.