Адольфо Биой Касарес – Ненависть любви (страница 3)

И душа, сговорчивая и покладистая, тут же решила искать утешения среди деревьев, что должны были вот-вот появиться на берегу океана. Напрасные старания. Мы еще не доехали до этих сосен… Подобно Беттериджу[2], всегда прибегавшему к «Робинзону Крузо», я обратился к своему Петронию и вновь восхитился, прочитав абзац:

«Думаю, наши юноши столь глупы оттого, что в школах с ними не говорят о жизненном, обычном, а лишь рассказывают о пиратах с цепями, сидящих в засаде на морском берегу; о тиранах, что вынашивают указы, повелевающие сыновьям обезглавливать собственных отцов; об оракулах, к которым обращаются во время эпидемий и которые советуют принести в жертву трех или более девственниц…»

Высказывание, справедливое и сегодня. Когда наконец мы откажемся от детективов и фантастики и выберемся из этого густо заваренного на вымысле, приправленного тщеславием литературного варева? Когда вернемся к здоровому плутовскому роману и ласкающим взор картинам быта и нравов?

Морской воздух уже проникал через форточку. Я закрыл ее. И уснул.

II

В точности выполнив мою просьбу, проводник разбудил меня в шесть утра. Я произвел несколько торопливых обтираний остатками воды Вильявисенсьо, которую попросил вчера перед сном, принял десять крупинок мышьяка, оделся и отправился в вагон-ресторан. Мой завтрак состоял из фруктов и двух чашек кофе с молоком (не надо забывать, что в поездах подают цейлонский чай). Я пожалел, что лишен возможности объяснить вчерашней супружеской паре, с которой ужинал, некоторые подробности закона об интеллектуальной собственности; они следовали гораздо дальше Салинаса (ныне этот городок носит имя полковника Фаустино Тамбусси) и, без сомнения, одурманенные продуктами аллопатической фармакопеи[3], посвящали сну эти лучшие часы утреннего солнца, которые, по нашей нерадивости, являются достоянием исключительно сельских жителей.

С опозданием на девятнадцать минут — в семь часов две минуты — поезд прибыл в Салинас. Никто не помог мне вынести чемоданы. Начальник станции — судя по всему, единственный, кто в этом городе не спал, — был слишком поглощен вымениванием детских ивовых серсо у машиниста, чтобы прийти на помощь одинокому путешественнику, не располагающему временем и обремененному багажом. Наконец этот малый закончил свои переговоры с машинистом и направился ко мне. Я незлопамятен и уже приоткрыл было рот для сердечной улыбки, а рука моя потянулась к шляпе, когда начальник станции вдруг повернулся и уперся, как слабоумный, в дверь вагона. Отперев ее, он залез внутрь, и оттуда на перрон стали с грохотом вываливаться клетки с птицами. Я просто задохнулся от возмущения. Я бы с радостью вызвался сам разгрузить клетки с курами, чтобы спасти их от такого насилия, и утешился мыслью, что моим чемоданам повезло гораздо больше.

Я отправился на задний двор, чтобы выяснить, не приехал ли за мной автомобиль из гостиницы. Нет, не приехал. Я решил не откладывая справиться у начальника станции и после недолгих поисков нашел его в зале ожидания.

— Вы что-нибудь ищете? — спросил он.

Я не стал скрывать своего нетерпения:

— Вас.

— Ну так вот он я.

— Я жду машину из отеля «Сентраль», из Приморского Леса.

— Если вас не смущает моя компания, советую посидеть здесь. Тут хоть какое-то движение воздуха. — Он взглянул на часы. — Семь четырнадцать утра, а какая жарища. Помяните мое слово: это кончится бурей.

Он достал из кармана маленький перламутровый перочинный ножик и принялся чистить ногти. Я спросил, долго ли ждать машину из гостиницы.

Он ответил:

— Тут никаких прогнозов дать не могу.

Он полностью погрузился в свое занятие.

— Где здесь почта? — поинтересовался я.

— Идите до водонапорной колонки, это чуть дальше вагонов, которые стоят в тупике. Справа увидите дерево. Там поверните под прямым углом, перейдите дорогу у дома Судейды и идите не останавливаясь до булочной. Красненький домишко и есть почта. — Мой собеседник чертил руками в воздухе подробный план. Чуть погодя он добавил: — Если застанете начальника бодрствующим, с меня причитается.

Я показал ему, где оставил свой багаж, попросил не отпускать без меня гостиничный автомобиль и отправился плутать по этому несносному лабиринту, залитому солнцем.

III

Распорядившись пересылать в отель всю корреспонденцию, какая поступит на мое имя, я несколько приободрился и пустился в обратный путь. Я задержался около колонки, где в результате энергичных усилий мне удалось утолить жажду и смочить себе голову двумя-тремя струйками тепловатой воды, после чего я в задумчивости направился к станции.

Во дворе стоял старенький «рикенбекер», груженный клетками с курами. Сколько же еще ждать гостиничного автомобиля в этом аду?

В зале ожидания я обнаружил начальника станции, беседующего с человеком, наглухо закутанным в плащ. Тот спросил меня:

— Доктор Умберто Уберман?

Я кивнул.

Начальник станции сказал:

— Мы уже грузим ваш багаж.

Эти слова просто осчастливили меня. Без особых трудностей я втиснулся между клетками. Так началось путешествие в Приморский Лес.

Первые пять лиг[4] дорога представляла собой сплошное болото; достойный похвалы «рикенбекер» ехал медленно и опасливо. Я жаждал моря, подобно греку из «Анабазиса»[5], однако в воздухе ничто не предвещало близости воды. У водопоя скотный двор тщился укрыться от солнца в бледной тени, отбрасываемой крыльями мельницы. Мои попутчицы волновались в своих клетках. Когда автомобиль притормаживал у изгороди, облачко из перьев, подобно цветочной пыльце, парило в воздухе, и зыбкое ощущение знакомого запаха вызвало в моей памяти счастливые образы детства: отец и мать возле птичников моего дяди в Бурсако. Можно сказать, на несколько минут мне удалось сбежать от этой тряски и жары в чистую, младенчески невинную картину: яйцо в белой фарфоровой чашке, на которое льется струя воды.

Наконец мы добрались до гряды дюн. Вдали я различил блестящую полоску. Я приветствовал море: «Thalassa! Thalassa!»[6]. Оказалось, это мираж. Через сорок минут я увидел фиолетовое пятно и, воскликнув про себя: «Epi oinopa ponton!»[7] — обратился к шоферу:

— На этот раз я не ошибся. Там море.

— Это фиолетовые цветы, — ответил тот.

Через некоторое время рытвины кончились.

Шофер сказал:

— Надо поторапливаться. Через несколько часов начнется прилив.

Я огляделся. Мы медленно ехали по доскам, проложенным по песку. За дюнами, справа вдали, появилось море.

Я спросил:

— Так почему же вы едете так медленно?

— Если колесо соскочит с доски, мы увязнем в песке.

Я предпочел не задумываться о том, что было бы, путешествуй мы на другом автомобиле. Для этого я слишком устал. Даже не заметил морской свежести. Мне все же удалось выговорить:

— Еще долго?

— Нет, — ответил шофер. — Восемь лиг.

IV

Я проснулся в сумерках и не понял, где я и который час. Сделав над собой усилие, я попытался сориентироваться и вспомнил: это моя комната в отеле «Сентраль». Потом я услышал море.

Я включил свет. По своему хронографу, который лежал рядом с томами Чирона, Кента, Яхра, Аллена и Геринга[8] на сосновом столике, определил, что уже пять вечера. Я медленно начал одеваться. Какое блаженство — освободиться от жесткой экипировки, которую навязывают нам условности городской жизни! Я облачился в шотландскую рубашку, фланелевые брюки, грубый холщовый жилет, мягкую панаму и старые желтые ботинки и вооружился тростью с набалдашником в виде собачьей головы. Наклонив голову, я с неподдельным удовольствием разглядывал в зеркале свой лоб мыслителя, в очередной раз соглашаясь с неким абстрактным и беспристрастным наблюдателем: мое сходство с Гёте действительно существует. Правда, я человек невысокий, а в смысле переносном, я бы даже сказал, мелкий: мои настроения, впечатления и мысли не распространяются далеко, их география неширока. Мне нравится, что у меня густые волосы, приятные на вид и на ощупь, красивые маленькие руки, тонкие запястья, щиколотки и талия. Мои ноги, «неутомимые бродяги», не отдыхают, даже когда я сплю. Кожа белая, слегка розоватая. Аппетит прекрасный.

Я заторопился. Не хотелось терять первый пляжный день.

Подобно тем дорожным впечатлениям, которые стираются из памяти, а потом обнаруживаются в альбомах с фотографиями, в тот момент, когда я ослабил ремни своего чемодана, я вдруг увидел — и, может быть, уже не впервые? — сцену моего прибытия в гостиницу. Современное белое здание показалось мне живописно воткнутым в песок: оно маячило, как корабль в море, как оазис в пустыне. Отсутствие деревьев компенсировалось прихотливо раскиданными пятнами зелени, напоминающими не то очертания льва, не то дракона с разверстой пастью и шелестящей изгородью из тамариска. На заднем плане пейзажа — два-три домика и еще какая-то хижина.

Я уже не чувствовал усталости, даже наоборот — я ощущал подъем духа. Я, Умберто Уберман, открыл этот рай, рай для образованного человека. За два месяца работы в одиночестве я закончу переложение Петрония. А затем… «Новое сердце, новый человек». Придет время поискать других авторов, обновить свой дух.

Я тайком пробирался темными коридорами, стремясь избежать разговора с хозяевами гостиницы, моими дальними родственниками, — это отсрочило бы мое свидание с морем. Судьба была ко мне благосклонна, позволив выйти незамеченным и начать мою прогулку по песку. Трудное это было путешествие. Городская жизнь делает нас до такой степени слабыми и нервными, что шок от первых невинных сельских удовольствий туманит сознание, подобно пытке. Природа тут же дала мне понять всю нелепость моего наряда. Одной рукой я поминутно натягивал на голову шляпу, чтобы ее не сдуло ветром, другой — втыкал в песок трость, пытаясь обнаружить доски, которые иногда проглядывали и тем самым обозначали дорогу. Еще одной помехой были ботинки: в них сразу набился песок.