Аделина Адалис – Абджед, хевез, хютти...: Роман приключений (страница 26)
По-русски:
«Нюрька Сметана. Битге-Дритте. 4/IX — 918».
«Киска Лягавая 5/I —1921».
«Не ней 37° водку».
Далее шло изображение солнца и подпись
«Твоя тринадцатая».
Английские фразы были составлены с грамматическим изяществом Пиккадили. Обилие женских имен, от суровой Эллен до какой-то «Джонни из предместья», словно разворачивало биографию салонного, но заблудшего сердцееда. Арт снова придвинул к себе три убийственно толстых словаря. Сменив после часа раздумий «Дженни» на «Джулию», мусульманскую «Хадиджу» на «Хаеру», а по-русски «битте-дритте» на «пожалуйте бриться», он облегченно вздохнул и пощупал свои ввалившиеся щеки. Главное было сделано, оставалась самая процедура. Сережа и Джелал должны были по уговору проводить праздник дома. Арт пошатываясь встал и прошел высоким садом к тихим Сережиным дверям.
В комнате Сережи царил прохладный трудовой отдых. По столу и бесчисленным табуреткам были разбросаны неразрезанные учебники, сам товарищ Седжи валялся на постели в сандалиях и с карандашом на груди.
— Деморализуетесь? — повел бровью Броунинг.
— Нет, не совсем, — протянул Сережа и сел.
Арт вынул из-за пазухи своего эфемерного хитона приготовленные записки.
— Неужто готово? — обрадовался Щеглов. Строго сдвинув брови, он принялся разбирать фривольные англо-арабско-русские экстемпорали. Броунинг в изнеможении вытянулся в качалке.
— Ну? — спросил он, когда Сережа неторопливо сложил на стол узкие полоски бумаги.
— Лучше быть не может. Даешь спину!
Хозяин вытащил из ящика письменного стола баночку синей туши, потом порылся в инкрустированной, как великосветские романы, шкатулке и обрел тонкую иглу. Броунинг освободил свой торс от легкомысленных кружев и плотно сложил руки на груди.
— Годдам! — поморщился он. — Больно будет.
— Ни черта, — с докторской веселостью возразил Сережа и приступил к операции.
Эта была самая дикая из татуировок, описанных когда-либо авторами путешествий. С самого начала она была полита невинной кровью Арта Броунинга и открывалась портретом сердца, пронзенного пернатой стрелой. Чуть ли не каждую секунду Сережа возвращался к Артовым запискам и, высунув от усердия язык, выслеживал английское правописание. Выносливый Арт с трудом крепился:
— Это напоминает ритуальные убийства, которые приписываются евреям.
Наконец татуировка увенчалась изображением сирены с тремя хвостами. Серела удовлетворенно поглядел на свое произведение и, приготовившись переменить положение палача на участь жертвы, отвернул свой длинный рукав.
Но Сергею не пришлось пострадать за правду: в пальцах англичанина игла работала легко и ловко; «Манька», «Нюрка», «Киска» выходили словно вышитые бисером. Зловещая фраза «пожалуйте бриться» украсилась стилизованным венком незабудок.
Когда это произведение англо-саксонского гения было закончено, оба товарища сели друг против друга и с наслаждением закурили.
— Ну, — со вздохом облегчения сказал Броунинг, — теперь остается только Джелал. Эй, Седжи, — внезапно вдохновился он, — посудите-ка: Да здравствует Интернационал и спайка! Начало на вас, конец на мне, середина на Джелале. Это штучка!
— Теперь мы трое уж никак не можем расстаться, — торжествующе подхватил Сережа и, поглядев на свое разрисованное предплечье, тихо рассмеялся. — Кто бы мог подумать, что это научная формула? Ишь кузькина мать при бенгальском освещении. В Москве меня обвинили бы в начинании хулиганской карьеры.
Глава двадцать четвертая
БАНКЕТ И ПОСЛЕ
Пленная корпорация с роковой неизбежностью делилась на два тайных лагеря: лагерь носителей формулы и лагерь тех, кто не был отмечен татуировкой. Формула, долженствующая превратить мир в единый Советский Союз, окончательно зарубцевалась на здоровой коже и приобрела синий цвет военно-морских путешествий. Надо было окончательно оградить ее от возможной бдительности прокаженных, и Арт Броунинг произвел это за ближайшим банкетом, на котором присутствовали лучшие мужи государства и все пленники, а Сережа Щеглов занимал за столом одно из видных мест. Сергей явился на вечер щеголем из щеголей: на нем был свистящий шелковый плащ цвета индиго, посеребренные сандалии и бледно-розовый категорический балетный хитон без рукавов. Изредка Сережа отбрасывал как бы невзначай полу плаща, и тайное становилось явным. С голой напудренной руки нагло ухмылялось матросское сердце, пронзенное пернатой стрелой, давая пищу тактичному удивлению сотрапезников.
Планы Арта как нельзя более соответствовали его характеру. «Никогда не отягощай и не утомляй себя тайной, — говаривал он, — пей умеренно и откровенно, ешь то, что едят другие, спи спокойно и комфортабельно». На банкете он хотел открыть и передернуть карты. Если учесть, что любимой темой прокаженных была высокая культура их страны, желание Броунинга было легко выполнимо.
— Варварство, говорите вы? — по-английски переспросил он одного из участников пира, разглагольствовавшего об атавизме. — Варварство? А что знаете вы о варварстве?
— Все, — наивно ответил тот.
— О нет, и не говорю об этнографии, — громко продолжал Арт, — я не говорю также о шовинизме, я думаю о другом. Варварство! Да ведь оно единственный двигатель цивилизации и культуры! Грубое желание жить лучше так же первобытно, как любой инстинкт. Если у человека пропадут исконные страсти, то ему незачем будет работать для их удовлетворения или, если хотите, обуздания. Незачем и нечем. Человек работает страстью. Может быть, жизнь в нашей стране изменит нас, но мы еще любим свою варварскую кровь. — Он театрально огляделся и подмигнул Сергею.
Сергей, прислушавшийся за время путешествия к Борисовой манере декламировать, откинул татуированной рукой кудри со лба и мелодично провыл:
— Мы гордимся своим варварством, — продолжал Арт, — ибо в нем, и только в нем, залог преуспеяния на земле. Да, мы все еще варвары. В нашей маленькой компании варварство — философская злоба дня. И товарищу Седжи не было стыдно варварски вытатуировать на руке откровенный перечень своих земных увлечений. И как вытатуировать! Хулигански, скажете вы? Нет, возразим мы, это — честное обнажение честного, но, по человеческой природе грязного, подсознания.
Сережа встал со своего фиолетового кресла и откинул левое крыло плаща.
— Вот! — звонким голосом оповестил он, — вот, что я наделал!
Присутствующие были шокированы и заинтересованы. Сережину руку внимательно перечитывали и отходили со сконфуженным шепотом, но злостно недовольных среди зрителей не оказалось. В сердце каждого прокаженного государственного мужа заныл хилый отголосок упоительного и грубого отрочества.
Особенно внимательно осматривал татуировку удивленный Борис. Прежде он не знал за Сережей подобных наклонностей. Еще философская белиберда Арта бросила его в жар предельного недоумения. Прочитав «Нюрку, Маньку, Киску» и «пожалуйте бриться», он отказался верить происходящему. «Или я сошел с ума, — думал он, садясь на свое скромное место в конце стола, либо они смешались всмятку». От волнения он выпил больше обыкновенного, но вино действовало на поэта подавляюще. Несколько раз он томно пояснял своему соседу, молодому прокаженному пшюту:
— J’ai vin triste, у меня печальное вино…
Vin triste однако сумело обострить и напоить желчью основную мысль поэта: «Сергей и Броунинг дурят, Сергей и Броунинг что-то скрывают». Уже совершенно пьяный, он пошел разыскивать Александра Тимофеевича, но того в зале не оказалось.
— Он, наверно, блюет на газон, где «воспрещается», — бессмысленно рассмеялся Козодоевский и вышел на низкую веранду. Здесь он оступился с лестницы и упал в приторно-уютное небытие.
На следующее утро он проснулся в своей постели с кислым ощущением во рту и тошнотой в голове. Изначальным чувством его было слезливое раздражение на своих бывших друзей. Мир казался страшным как темная уборная, а Броунинг и Щеглов — злыми няньками, интересно веселящимися на стороне.
— Не любят они меня, — заплакал Борис похмельными слезами, — не хотят они меня.
Горе сменилось ядовитым любопытством ребенка, которого не принимают в игру. Поэт любил сознавать свое ребячество, и неумолимая память, к селу ли, к городу ли, привела ему любимую поговорку профессора Федорова: «Все люди — дефективные дети». Это воспоминание оказалось решающим. Оскорбленное самолюбие помогло Борису встать и облачиться, оно же встряхнуло его умственные способности. Борис застыл с открытым ртом и шелковым чулком в руке.
Формула!
Действительно, единственным логическим выводом из чудачеств Арта и Сергея была мысль о конспирации.
Конспирации! Открытая! Он хотел уже бежать на трезвые поиски белогвардейца, когда тот сам без стука вырос в дверях.
— Наше вам с кисточкой, Борис Иваныч!
Бонне пропустил приветствие мимо ушей:
— Нам надо с вами серьезно поговорить, — прошептал он, многозначительно скосив глаза на стены, сразу обросшие невидимыми залами.
— Будем шептаться, — беспечно предложил Александр Тимофеевич, присаживаясь па край постели. На банкете он выпил, вместо розового вина, своей привычной и давно не виданной водки, а утром успел опохмелиться. Нервы его быт в чрезвычайно уравновешенном состоянии. Сейчас он не видел нужды в наивной конспирации, к которой так часто прибегал. Его трупная бодрость подействовала на Бориса успокаивающе.