Аделина Адалис – Абджед, хевез, хютти...: Роман приключений (страница 23)

— Я не уверен, что мой шепот не гремит в ушах какого-нибудь верного республиканца. Нужно найти место и время.

Сергей беспечно усмехнулся:

— Прогуляемтесь, Артюша, к большому водоразделу.

На большом водоразделе главный канал растекался тремя рукавами. Первые два кольцом охватывали парк, третий с шумом низвергался вниз по узкой колее с коленчатыми уступами. Друзья уселись. Шагах в пятидесяти от них возилась группа садовников, среди которых они с удивлением приметили Джелала. Он с раннего утра был уже был прикомандирован к новой работе.

— Давайте, Артюша, не рассусоливать, а говорить о главном, — предложил Сергей.

— Идет, Седжи.

— Не знаю, что нам пришло в голову, а мой план короток. Осень еще не поздняя, мы могли бы погулять по горам, если уметь крепиться. Только боюсь, что сейчас нам не удастся бежать. А вот на весну поставим. К этому времени, Артюша, он должен быть найден.

— Кто, газ? Нес. Но нам нужно время и место.

Сергей озабоченно покачал головой.

— Нет, Броунинг, я, можно сказать, категорически настаиваю на немедленных попытках! Лучше раньше, чем никогда. Ведь сейчас вот, мы назначены работать в лаборатории, а потом нас могут перевести в другие отделы. И никому не говорите, ни Борьке, ни Джонни.

Арт улыбнулся: — Двое и то это уже не настоящая тайна; трое — зачем?

— Сережа! О-гей, Сережа! — снизу махал рукой Джелал.

— Но все-таки, — продолжал Сергей, осклабясь на приветствие Джелала, — может быть, нужен один… третий. Ведь, по-нашему, все-таки чем больше, тем лучше. Так вот, Артюша, пусть это будет не Боря и не Джонни, и не сучий потрох. Пусть это будет Джелал, а я его беру на поруки… вот именно.

Джелал приближался к ним, надрывно напевая веселую, по его мнению, песню.

— У-ух, Серожа, посмотри, как здесь вода есть. Вода главный дело. Есть вода — кушать много есть.

Сверкая зубами и выпуклым потным лбом, он повел друзей в ближайшие оранжереи. Действительно, водному хозяйству можно было поучиться у прокаженных. Оранжерейные цветы проводили время в изысканной бане. Их мирно обслуживала горячая вода, прошедшая в недрах земли сквозь вулканический туф. В этих свирепых памирских недрах, в самом складе катастроф, велась размеренная и спокойная работа Сметливый Джелал уже понял значение этой системы. Грандиозность не испугала его. Ведь молодой узбек и раньше никогда не думал, будто жизнь мелка и ограничена.

«Хозяйственник, свой парень», — с горькой досадой и неясностью подумал Сергей, а вслух заговорил не раньше, чем Джелал проводил их на прежнее место.

— Слушай, урток, вот я говорю Арту, что ты умеешь молчать. Если я тебе сказать, то ты этого никто, никогда, ни зачем не сказать.

— Ты знаешь, Серожа, — серьезно сказал Джелал. — Мой молчит, как старый утка.

— Спасибо. Это скоро понадобится. Понимай. Скоро мой, и твой и его, — Сергей указал на Арта, — это будет один союз.

Глава двадцатая

ЕВАНГЕЛЬСКАЯ

«Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царствие небесное».

— Кузиночка, это очень приятно. Мы ведь за правду изгнаны? Разве проказа не правда?

Белокурая девочка заерзала на бархатной подушке и радостно забарабанила пальцами по переплету евангелия.

— «Блаженны плачущие, ибо они утешатся», — на эсперанто это звучало внушительно.

Эйридика, дочь Эвгелеха, зарыдала. Ей казалось, что теплое застоявшееся в груди море прорвалось из глаз. Девочка деловито порылась в шелковых покрывалах и подала кузине носовой платок. Эйридика прижала ее к груди, чтобы порывом нежности еще усилить свои слезы.

— Кузиночка, а может быть, он заболел со страху, когда все узнал на заседании Совета?

Эйридика почувствовала мгновенное охлаждение к ребенку.

— Со страху? Он? Никогда!

Мягко мерцающие глаза, бледные пальцы с плоскими лиловатыми ногтями, шелковистые пепельные волосы бобриком… перед мысленным взором Эйридики Борис прогуливался, как живой. «Разве он может испугаться, он, такой преданный чистой красоте?» — (Дочь Эвгелеха с детства приучила себя мыслить пышно и многословно, как мыслят героини романов из античной жизни).

Но море слез снова заворочалось в груди; оно стало едким и холодным, как щелок. «Что, если это не страх, но отвращение. Отвращение… К ней! К дочери Эвгелеха, которую чтит весь народ».

Беспомощный ужас перед возможностью разлуки пригнул женщину к твердым подушкам; сжавшись комочком, она тонко заплакала в голос.

— Кузиночка, я пойду кушать.

Маленькая Найон заскучала. Она выскользнула на террасу, освещенную желтой пылью заката, постояла на лестнице и мокрым садом пошла к дому инженера.

В комнате Эйридики быстро темнело. В прежние дни в этот час Эйридика сидела у окна ровно, как в стальном корсете, с крепко сжатыми на коленях руками ждала Борисовых шагов.

Просыпаться — помнить… Засыпать — помнить… Умереть, господи… Боренька…

Задыхаясь от наболевшего моря в груди, она накинула шарф, выскользнула на террасу, постояла на лестнице и мокрым садом побежала в сторону заводских дач. В зеленых сумерках, окружавших круглые белые дома, было пусто и тихо. По красному гравию прыгали, вздрагивая эгретками, полосатые как зебры, удоды. Впотьмах раздраженно бормотала полусонная вода канала. Эйридика металась от аллеи к аллее.

Борис никогда не видел ее такой похожей на обыкновенную домашнюю женщину. Он съежился в качалке и сцепил восковые пальцы.

— Как же быть?.. Быть-то как же?.. Господи!..

Качалка была скрыта от зрителей кустами буксуса, и Борис мог спокойно заниматься своим отчаянием. Проказа уже, должно быть, отметила его, несмотря на прививку, он успел уверить себя в этом. Но первая заповедь «неулыбающейся Республики» — брезгливость — была воспринята им как нельзя лучше: она и раньше, в простые времена, была одной из черт бедного поэта. Что теперь делать с Эйридикой? — только бить! На минуту в сознании сверкнула поэтическая мысль: «Если бы я был сильным, я мог бы сказать ей: ты — Эйридика, а я — Орфей, и я выведу тебя из царства мертвых в дневные просторы».

Но греческий миф потонул в хаосе детских ужасов. Буксусные кусты раздвинула нежная рука.

— Здравствуйте, поэт. А я гуляла и не думала увидеть вас.

Борис перевел дыхание.

«Слава богу, она будет ломаться. Никаких сцен…» — говорить вслух он еще не был в состоянии.

Женщина села на ручку качалки.

— Слушайте, вы видите, какие у меня красные глаза. Я плакала. У меня умерла та собака.

Борис попробовал голос:

— Бедная девочка!

— Кто? Собака?

— Нет, вы.

«Наш разговор уже освещает изящная, меланхолическая улыбка, — подумал поэт. — Быть грубым с аристократкой органически не могу».

Внезапно аристократка переменила фронт.

— Борис, хороший мой!

— Ну?

Она широко поглядела ему в глаза…

— Алло, я слушаю.

— Борис, вы знаете все.

Он вздрогнул, будто его уличили в чем-нибудь:

— Что, все?

— Я говорю о последнем заседании совета. Вам разоблачили тайну.

Поэт закрыл лицо руками. Женщина мужественно ждала. Когда Борис открыл лицо и поднялся с качалки, он был бледен, как пыль.

— Я хочу побыть дома, — жалобно сказал он. — Мне надо думать, как быть.

Отойдя на порядочное расстояние, он обернулся и на всякий случай сказал таинственно и страстно: «Я люблю вас. О, я люблю вас».

Эйридика пошла в свою сторону, прижимая к щекам прохладные руки. За ней победоносно струился белый шарф. По бокам красного гравия прыгали незамеченными полосатые удоды. Он любит! Он будет любить!

Она стала было напевать своим детским голосом, но снова омрачилась и поспешила к дому. На террасе Эйридику встретила визгом круглая курчавая собака. Эйридика взяла ее на руки. В комнате уже переливался ясный зеленоватый свет. Круглая собака радостно облизала подбородок девушки. Эйридика со вздохом поглядела в голубые глаза свежей, уютной сучки.