Аделаида Котовщикова – История одного сбора (страница 5)
Лицо Вани стало вдруг такое замкнутое, что Валентина Ивановна поняла: «Не скажет. До чего скрытный мальчик! И медлительный, застенчивый. Вот товарищ его — огонь! — Открытая веселая физиономия Пети Васильева всплыла в памяти вожатой. — Тому все легко, даже слишком! Но ведь и Ваня Белухин тоже хороший мальчик: добросовестный, вдумчивый, трудолюбивый. Настаивать не надо, потом сам скажет!»
— Ну, хорошо, — сказала Валентина Ивановна. — Не хочешь говорить, не говори, не надо! Наверное, и особенного-то ничего нет! Навыдумывал чего-нибудь…
Ванино лицо продолжало оставаться замкнутым, и, легонько вздохнув, вожатая продолжала:
— Так вот, Ваня: освободить тебя от комсомольского поручения, разумеется, не могу. Это может сделать только комитет комсомола. Ты это знаешь. Уверена, что тебя не освободят. Сейчас, среди года, вожатого подобрать трудно — комсомольские поручения распределены. А главное, нет оснований тебя освобождать… Кстати, сначала мы все не умеем работать. И ты не хуже других для начала работаешь… Знаешь, Ваня, когда я пришла в школу, то через несколько дней тоже хотела бежать в райком комсомола и просить, чтобы меня освободили от работы старшей пионервожатой…
— Вы? — не поверил Ваня.
— Да, да! Чтобы освободили или, в крайнем случае, перевели в женскую школу. Мне казалось, что мальчики ни за что не будут меня слушаться, что я не сумею их заинтересовать, что голос у меня слишком тихий… Помню, увидела как-то в углу коридора двух дерущихся. Говорю им: «Перестаньте!» А они точно и не слышат… Скажу тебе по секрету, — Валентина Ивановна улыбнулась лукаво и чуть виновато: — я даже плакала дома не раз. А вот третий год работаю и… — в голосе ее прозвучало скрытое волнение, — и не представляю теперь, как бы я жила без всех вас!
«Возможно ли! Валентина Ивановна, всегда такая оживленная, энергичная, веселая Валентина Ивановна, которую все пионеры любят и беспрекословно слушаются, думала когда-то, что она не справится с работой вот так же, как теперь он — Ваня? Даже плакала?..»
Ваня не мог скрыть своего изумления.
— Удивляешься? — засмеялась вожатая. — Не удивляйся! У меня две сестренки младшие. И подруги все были девочки. С мальчишками мне вообще никогда не приходилось дела иметь. Вот я и испугалась на первых порах.
— У вас маленькие сестренки?
— Одна в седьмом, другая в пятом. Не маленькие уж, дома и маме и мне помогают. — И подумала радостно: «А ведь и верно, подрастают быстро. Люда в этом году уже семилетку кончит».
Валентина Ивановна взглянула на ручные часики:
— Сейчас мальчики начнут собираться!
Ваня встал.
— До свидания, Валентина Ивановна. Спасибо!
— Ты непременно заходи ко мне. Просто поговорить о том, что тебя волнует. Ну, и работай… не придумывай лишнего.
Когда за Ваней закрылась дверь, Валентина Ивановна записала в своей записной книжке: «Белухин, вожатый четвертого «Д», йогов, с Анной Афан.», и поставила сбоку жирный вопросительный знак.
6
Петя возбужденно шагал по отцовскому кабинету. Затем резко, в вызывающей позе остановился перед диваном, на котором спокойно, с обычным для него задумчивым видом, сидел Ваня. Ноги у Пети были широко расставлены, руки упирались в бока.
— По-моему, ты совершаешь преступление! Они у тебя задохнутся без воздуха! От недостаточного кислородного питания твой Вадим получит двойку на первом же уроке физики!
— У них еще нет физики, — негромко сказал Ваня, и в его голосе прозвучало сожаление.
— Ну, за таблицу умножения этот отличник схватит двоечку! Не все ли равно? Дело в принципе. Нет, я заставлю тебя водить их на экскурсии!
— Каждый день? — улыбнулся Ваня, и его серьезное, задумчивое лицо сразу стало очень добрым.
Взглянув на друга, Петя вздохнул: трудно сердиться на человека, у которого такое кроткое и ясное выражение глаз. Но как ни трудно, а сердиться на Ванюшку необходимо! И Петя сурово сдвинул брови:
— Каждый день — это гипербола. А гипербола — это риторическая фигура преувеличения. И она не делает чести тому, кто ее употребляет.
— Что такое риторическая фигура?
— Гм! Которая, значит… преувеличивает.
— А делает ли честь человеку употребление слов, которых юн не понимает?
Петя покраснел. Потом закричал:
— Ты думаешь, я не знаю, что такое риторическая фигура? Да риторическая фигура — это ты, когда учишь уму-разуму своих пионеров! Я уверен, что у вас на сборах мухи дохнут от скуки.
Ванины щеки порозовели.
— А твоим пионерам и уроки готовить некогда! — сказал он дрогнувшим от обиды голосом. — Загонял их совсем. Сегодня прогулочка в парк, завтра — на каток, послезавтра еще куда-нибудь. Этак у них весь ум в ноги уйдет. Влетит тебе в конце концов от Валентины Ивановны. И как учительница твоего четвертого позволяет эту беспрерывную беготню устраивать, не понимаю!
— Так она тебя не спросила! Чудак человек! Я весь отряд сразу не беру. Я частичками.
— Частичками… Какая в твоем отряде успеваемость?
— Нормальная.
— Сознайся уж, что не знаешь, какие отметки у твоих пионеров, сверчок!
— Кто сверчок? Это я сверчок? — завопил Петя, хохоча, кинулся на Ваню и принялся награждать его тумаками. — Эх ты, физика без кислорода! Я тебе покажу сверчка!
Ваня слабо оборонялся.
— Отстань, Петька! Отстань, тебе говорят!
Прижав Ваню лопатками к сиденью дивана, Петя, красный и довольный, отпустил его.
— Мускулатура ниже среднего! Требует тренировки. Ну, как? Поведешь завтра куда-нибудь своих малышей?
Ваня подумал, вздохнул:
— Не вижу в этом необходимости.
— На колу мочала — начинай сначала! — воскликнул Петя. — Несчастный! Ты хочешь, чтобы у тебя, как у Бориса Годунова, мальчики кровавые замелькали в глазах?
— При чем тут Борис Годунов? — засмеялся Ваня.
— А вот как иссохнет какой-нибудь пацан от твоих четырехстенных комнатных сборов, так узнаешь при чем!
— Подумай сам! — миролюбиво сказал Ваня. — Перегружать ребят нельзя. Поэтому время надо с пользой употребить. Провести сбор, книгу хорошую почитать…
— Докладиков с десяточек сделать, — подхватил Петя. — Твоя испорченность, оказывается, глубже, чем я предполагал!
Ваня пожал плечами:
— На-днях мы провели викторину на русские пословицы. Мне кажется, им понравилось.
— Тех же щей, да погуще влей! Такой пословицы не было в вашей викторине?
— Неостроумно! — Ваня встал. — Дай мне, пожалуйста, «Бедную Лизу», и я пойду.
Петя схватил друга за рукав:
— Постой! Все равно мать тебя без чая не отпустит. И там, кажется, уже бренчат посудой.
Скрипнула дверь.
— Мальчики, идите чай пить!
Мать у Пети — Галина Петровна — кареглазая, статная украинка. На смуглом лице ее выделяются темные, изогнутые, выразительные брови. Черные косы уложены на затылке. В уголках полных губ смешливые складочки.
За матерью вбежала пятилетняя Талочка с красным бантом на светлых кудряшках. Она бросилась к Пете и со звонким смехом обхватила руками его ноги. Петя поднял сестренку на руки и заплясал с ней по комнате, напевая:
— Как поживает твоя мама, Ваня? — спросила Галина Петровна.
— Спасибо. Хорошо.
— Передай ей от меня привет.
— Придумал! — вдруг пронзительно вскрикнул Петя и высоко подбросил сестру, завизжавшую от радости и страха.
Мать кинулась к ним: