Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 65)
«Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста, и на седалище губителей не седе, но в законе Господнем воля его, и в законе его поучится день и нощь…»
Церковнославянский язык не прост, а потому приведем псалом в современном переводе на русский язык – так легче передать душевное состояние зодчего. Перевод А. Лучника.
Поиск путей для внутренней отделки храма проходил более спокойно. С Самсоном Сухановым, отвечавшим за это, Воронихин работал согласно. А мрамор брали из каменоломен Олонецкой и Выборгской губерний – не зря искали его Воронихин и Мэри Лонд. Царское место, его тончайшая резьба – тоже дело рук Суханова, а мрамор из Кондопоги. Использовали и шунгит, который когда-то возлюбил Петр I.
Внутренние колонны – основная несущая часть – место декоративных украшений. Помня об их поисках с Мэри возле Выборга, Воронихин еще раз побывал там – и было решено, что выборгский гранит – лучший материал для внутренних колонн. Несколько сот крестьянских рук добывали тот гранит, и каких это стоило трудов! Перенести камень к реке и переправить к Адмиралтейству! И снова зодчего ждали препоны, проволочки со строительством.
И снова помогали ночные думы, молитвы и псалмы Давида: «Надеющиеся на силу свою и множество богатства… хвалящимся, брат не избавит – избавит ли человек? Не даст Богу измены за ся, и цену избавления души своея, и утрудится в век…»
Прочитаем один из псалмов в том же, современном переводе:
Строительство все продолжалось и продолжалось. Город был полон слухов, вокруг, на Невском, зевак и зрителей было предостаточно, так как стройка была лишь слегка огорожена. Современники писали, что огороженное место, равно как и вход во внутренние части, оставались открытыми для любопытных. Случалось войти во внутренние покои – и нельзя было не надивиться богатству, расточаемому для его убранства.
А чего стоил худо укрепленный каркас! На нем уже были размещены барельефы, как вдруг каркас не выдержал их тяжести – и барельефы обвалились. Не два, не три, а целых четыре года понадобилось, чтобы их восстановить.
Параллельно зодчий делал еще и другие работы, закончилось строительство Горного института, и он гармонично завершил морской берег Васильевского острова.
О, если бы дело заключалось только в строительстве! Если бы только колонны ни на час не отпускали от себя зодчего! Кстати, общее число колонн Казанского собора было более 130!
А ведь еще шла и обычная, повседневная жизнь.
Беспощадное время уносило и наших героев. Был убит император Павел I. В 1803 году не стало Николая Львова – драгоценнейшего камня в венке славного времени. В 1805 году неожиданно скончался Мусин-Пушкин, редчайший представитель аристократии, посвятивший себя науке. И.М. Долгорукий написал, что он рожден был для наук, но, «упражняясь в натуральных изысканиях в Грузии, нашел конец свой там, где ожидал ученой славы… Худо умереть рано, а иногда и того хуже жить запоздавши». Портрет его (удивительное лицо!) подписан 1788 годом, однако автора, как обычно, нет.
С каждым годом все более недомогал Строганов. Каково было Андрею переносить болезни стареющего графа, потерю первенца, бедствия друзей и близких… К тому же у него имелось повышенное чувство ответственности. Он не мог, не имел права, не должен был подвести своего благодетеля! Он не мог не исполнить указы Павла I, Александра I! По ночам Воронихина грызли сомнения. Он укорял себя за то, что не уследил, не досмотрел, не успел проверить…
Наконец, через десять лет Казанский собор был построен, год 1811‐й стал победным. Однако радость окончания работ снова омрачилась бедствиями войны.
Через полгода французы во главе с Наполеоном вторглись в пределы России и подошли к Москве. Кутузов остановил их продвижение, но… болезнь скосила великого полководца. Местом упокоения его стал Казанский собор.
Совсем плох стал сиятельный граф Строганов, самый близкий для зодчего человек, помощник и опекун. Воронихин не отходил от его постели. Ему снились какие-то кошмары. Граф то впадал в забытье, то рассказывал о своих снах. Поведал Андрею один сон: будто собрались в комнате люди в черных масках, и стоявший впереди пророчествовал: погибнут все, кто узнал тайну тамплиеров, кому стали ведомы вековые секреты, где спрятано их золото…
В другой раз взял руку Андрея со словами: «Перекрести меня… Труженик ты, золотой мой… У меня когда-то и то был золотой жук-скарабей. Ты – как тот жук… Тащишь и тащишь груз свой в гору, а он тяжеле тебя…»
Между тем в Европе уже всем командовал Наполеон Бонапарт. Он покорил Северную Африку, Египет, прошелся по Испании и Португалии, подчинил другие европейские страны и намеревался направиться в сторону России. О войне 1812 года написано много: воспоминания Лажечникова, Глинки, Кутузова, Барклая-де-Толли. Уже съездили Шереметевы из своего Фонтанного дома в разрушенную, почти сгоревшую Москву. Горько было видеть эти некогда прекрасные здания, превращенные в пожарища. Михаил Илларионович Кутузов все эти годы провел на войне, командовал спокойно и обдуманно. Однако возраст брал свое. Он просил императора Александра I заменить его или дать новых помощников. И тут, как ни странно, выбор пал на бывшего воителя Французской революции Павла Строганова. У него был опыт военного руководства при взятии Бастилии, понимание порядков в стране, и императору было доложено, что он единственный человек в стране, обладающий опытом войны с французами. Из убежденного якобинца он стал преданным патриотом, мечтавшим наконец победить Бонапарта. Александр I даже включил его в состав правительства. Императору подсказали, что именно Павла Строганова надо поставить помощником Кутузова. Павел Александрович согласился, когда русские войска были уже на территории Франции. Он простился со своей любимой Софьей – она была дочерью «пиковой дамы», о которой скоро Пушкин напишет знаменитую повесть. Софья не только благословила мужа на войну, но и отпустила с ним своего сына, которому только исполнилось семнадцать лет. Крепко обняла обоих, прошептав: «Прошу тебя, не спускай глаз с Саши, его жизнь в твоих руках, а я буду за вас молиться».
После кончины Кутузова главнокомандующим назначили молодого графа Павла Строганова. В 1814 году в битве близ города Краона выстрелом картечи снесло голову с плеч юному сыну Павла Александру… Несколько дней он ползал от убитого к убитому в поисках своего сына. Ему говорили, что тело сына найдено, что оно в лазарете, но Павел был как безумный – ничего и никого не слышал. Ползая на коленях по полю битвы, он неожиданно нашел Михаила, который в руке сжимал что-то блестящее. Павел разжал его руку и увидел золотого скарабея, того самого, пропавшего у его отца много лет назад. Но ничего уже его не волновало, не нужен был ему скарабей, он искал сына и никак не мог найти.
К счастью, рядом оказался Григорий Строганов – самый энергичный и темпераментный из Строгановых. Он велел уложить графа Павла на носилки и отнести его в лазарет. В сопровождение Григорий отправил трех толковых пареньков для неусыпного пригляда за графом. После такой трагедии Павел уже не смог командовать войсками и отбыл в Петербург. Здоровье его было подорвано, мрачные мысли не уходили, болезнь его усугублялась, и родные решили отправить его на излечение в Данию. Там в те времена душевнобольных лечили на корабле, считалось, что вода действует очень успокаивающе. Лечение не помогло, и через два года граф Павел Александрович скончался.
Что говорить о Сонечке, Софье Александровне Голицыной, супруге Павла Александровича? Она занялась всем обширным хозяйством Строгановых, навела полный порядок среди крестьян, дворовых, разделила между ними землю. Ввела агрономию и получала очень хорошие урожаи. Была центром интеллектуальной жизни Петербурга. У нее бывали писатели, музыканты, художники, ученые и другие умнейшие и достойнейшие люди своего времени. А для Воронихина она была – словно ангел, словно Божья Матерь…