Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 59)

…Воронихин внимательно, не перебивая, слушал князя и, может быть, мечтал о своей Мэри, если и у них бы все сладилось и она стала бы ему такой же супругой, как Евгения Смирная. До него давно доходили слухи о Малом дворе Павла Петровича, о том, как хороши были смолянки – Нелидова, Мартынова, Алымова, Ржевская – и манеры светские, и музыкальные способности, и танцевальные номера. Неведомо, как соединялись в них прилежание, послушание в учении и обаяние. Учила их Шарлотта Карловна, дородная, величавая дама, большой ум в ней соединялся с душевной добротой, а строгая нравственность – с энергией и веселостью.

Немалое удовольствие испытывал и наследник, и князь Иван, встречаясь со смолянками. В них было что-то нежное и хрупкое, кокетливое и игривое. Однако вниманием князя завладела не изящная Нелидова, не музыкальная Алымова и не маленькая Хрущева, а серьезная, похожая то ли на англичанку, то ли на провинциалку Евгению по фамилии Смирная – у нее были густые русые волосы, широкие темные брови и внимательные серые глаза, она жила на Урале, ее отца схватили пугачевцы и повесили, – другая бы потеряла силу и рыдала денно и нощно. Но мать Евгении написала Екатерине прошение, и, как сироту, ее взяли в Смольный институт.

Князь, будучи тогда директором императорского театра, играл вместе с Евгенией в спектаклях. Сделал ей предложение, и в январе 1787 года они поженились. В опере «Севильский цирюльник» князь пел партию графа Альмавивы, а она – прекрасной Розины.

Мог ли князь ограничиться душевными излияниями и не почитать свои стихи? На этот раз стихи были веселые и вольные.

За окном между тем зашуршало, застукал дождь со снегом.

Князь поднес свечу к бересте, она вспыхнула, он сунул ее между поленьями. Робкие язычки огня растеклись вдоль поленьев – Иван Михайлович уже был захвачен любимым зрелищем. Отчего пламя имело над ним такую власть? В первые минуты он замирал, словно лишаясь памяти, зато, как только огонь разгорался, – самые неожиданные чувства охватывали его. Он читал:

                     Везде о щастии писали                      И будут вечно толковать;                      Нигде его не отыскали.                      Ах! трудно щастие стяжать!                      И я, мужик хоть немудреной,                      Сказать то так же, как ученой,                      Могу: оно в самом во мне.                      Да где и как найтить? Не знаю;                      В печали – наяву страдаю,                      А весел – все будто во сне.                      Против страстей восставши лихо,                      Чело нахмуря, как Катон,                      Когда в душе его все тихо,                      Философ свой дает закон:                      На что страстям порабощаться?                      Разсудку должно покоряться.                      Все наши прихоти мечта;                      Все здесь, о люди, скоротечно:                      Ищите в небе щастья вечно,                      А мир – сует есть суета.                      Коль сыт одним – на что три блюда?                      Коль есть кафтан – на что их пять?                      К чему потребна денег груда?                      Умрешь – с собой ведь их не взять.                      Стесни ты нужд своих границы,                      Беги в деревню из Столицы,                      Живи спокойно малой век,                      Терпи обиду равнодушно,                      Сноси печаль великодушно,                      Будь выше, нежель человек.                      О, если б люди все так жили,                      Как им разсудок повелел!                      Когда бы чувства тише были,                      Источник крови б не кипел,                      Куда бы было жить прекрасно!                      Все было б мирно, безопасно,                      Любовь была б союз всех стран;                      Друг друга люди бы не ели,                      Ужиться меж собой умели                      Француз, араб и мусульман…

Мало того: Иван Михайлович рассказал и о таком случае, бывшем при Павле I:

– Раз на Царицыном лугу во время парада гвардии Павел Первый был недоволен Преображенским полком и закричал: «Направо, кругом – марш в Сибирь!» Повиновение русских так велико, что полк во всем своем составе стройно прошел по улицам Петербурга до Московской заставы и отправился далее прямо по Сибирскому тракту… Посланные догнали солдат и объявили монаршее помилование.

Догорало косматое, сучковатое полено. Князь опустился в кресло, приготовился наблюдать последнюю арию своего камина и печальный конец своего казненного деда.

Бормотали мелкие березовые сучья, успокоенные язычки пламени нежно долизывали головешки и говорили, говорили что-то важное и таинственное. Но вот, встряхнувшись, язычки почуяли новую пищу – косого узника – и набросились на него.

Князь неотрывно смотрел, как загорелись два сучка, – словно воздетые вверх руки. Что это? Показался и лик, да, человеческий лик с уродливо измененным лицом!.. Неужели? Лед, распятый в день казни там, под Новгородом!.. Ему отрубили одну руку, другую… Страшная казнь!.. Знал ли кто о пытках, о его нечеловеческих муках?

Копошатся догоревшие головешки. Лохматый пленник застыл под взглядом внука, смотрел с полным ужаса лицом из огненного чрева, изгибаясь от обжигающего огня, от ударов палача…

– Спаси тебя Господи, спаси моего несчастного деда, – шептал князь.

Молодой князь не отрывал глаз от камина. Потом встал, подошел к иконе и опустился перед ней на колени.

– На эшафоте деда моего обрушился славный род Долгоруких, прости его, Господи!

Воронихин опустился на колени с ним рядом, возле иконы.

Направления мысли

В 1799 году был проведен конкурс на лучший проект главного собора города. В конкурсе участвовали знаменитый Чарлз Камерон, Тома де Томон, Пьетро Гонзаго и почти никому не известный Воронихин.

Андрей вернулся из Москвы, и тут же граф вручил ему приказ государя от 14 ноября 1800 года. Приказ гласил: «Для построения Казанской церкви по конформированному нами плану повелеваем составить особую комиссию, в которой присутствовать президенту Академии художеств, действительному тайному советнику графу Строганову, генералу от инфантерии и генерал-прокурору Обольянинову, тайному советнику Чекалевскому, а производить строение архитектору Воронихину».

К январю 1801 года была составлена расходная смета и определены сроки строительства. Комиссия определила расходную смету в сумме 2 843 434 руб. и, подчиняясь поведению императора, обязалась построить собор в три года. Павел собственноручно определил жалованье архитектору три тысячи рублей в год.

Так бывший крепостной графа Строганова, ранее уже получивший звание академика, стал в одночасье знаменитым архитектором.

Павел I жаждал скорее осуществить свои великие замыслы. Он был (если опереться на Шекспира) Гамлет, настоящий Гамлет – его мать сбросила со своего пути Петра III, была коварной и нелюбимой. В то же время (если оттолкнуться от Сервантеса) Павел скорее был похож со своими иллюзиями и мечтами на Дон Кихота.

И собор стал для него главным направлением мысли. Всякий день к нему являлся граф Строганов, они беседовали, оба в великолепном расположении духа. И это несмотря на то, что в городе ходили нелестные слухи. То о нервическом характере императора, то о незаконнорожденном сыне графа, то о его масонстве. Но граф был неуязвим – он всегда ладил с Екатериной, а теперь чувствовал благорасположение Павла I. Многое делал Павел супротив желаний матери, отменил несколько ее указов. Граф, воспользовавшись этим, сразу упросил царя вернуть любимого сына в Петербург из Москвы, – и тот согласился.

Впрочем – пока перенесемся в домик Воронихина, где он тоже пребывал в «главном направлении мысли». Зная уже о приказе Павла I, он непрестанно думал о будущем соборе. Стоило откинуть прочие заботы – и его мысль уже кипела вокруг будущего собора. Часами, и днем и ночью, Андрей Воронихин лежал на диване или садился в кресло, закрывал глаза – и ему представлялись колонны собора Святого Петра, только колонны – римские, играющие вспомогательную роль, а следовало бы сделать так, чтобы они формировали пространство – и Невский проспект, и площадь перед собором. Купол должен быть стройным и легким в отличие от римского.

Ежели в ансамбле возникнет асимметрия (а она возникнет), то колонны скроют ее – ведь православный храм имеет вход западный, а алтарь с восточной стороны. Оттого купол надо несколько сдвинуть. Два крыла колонны – как два крыла птицы, распростершейся над Невским проспектом.