Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 58)
Прощайте, достойнейший Андрей Никифорович! —
С печалью в сердце сложил Андрей письма в шкатулку и задумался. Не видать ему семейного счастья. Хотя и не замужем, однако в нем не нуждается. Да и вообще нужен ли ей муж? Похоже, она из особой породы: готова служить кумиру; может быть, княжне Анне Лопухиной, и в том видит смысл своей жизни. Такой услужливый характер… А какая могла бы быть славная жена!
Новые иллюзии
Еще будучи великим князем, Павел I вынашивал грандиозные планы. Чем дольше ждал он трона, тем сильнее становились желания. В планах его были и новейший дворец, замок, и великий собор.
В числе его удивительных прожектов можно назвать предложение папе римскому перебраться в Россию. В письме королю обеих Сицилий Павел I в 1800 году писал: «Мой брат и кузен!.. Положение Италии столь тяжело, что это побуждает меня предложить его святейшеству поселиться в моих католических владениях… Ваше величество, – обращается он к королю Фердинанду IV, – Вы знаете прямоту моего характера и, я уверен, увидите в этом залог тех чистых побуждений, которые мною руководят». И что же? Представитель Пия VII был направлен в Петербург и в первых числах марта 1801 года ждал аудиенции у русского царя, но… известно, что произошло 11 марта, и смелый прожект был похоронен.
Относительно строительства нового храма Павел I вел беседы с президентом Академии художеств. Сначала предполагали строить великий собор в Москве, ибо Москва – древняя столица, Москва – Третий Рим.
Однако Строганов сумел убедить государя в том, что великий собор нужен Петербургу, он украсит «город святого Петра». Но каким должен быть великий собор? В молодые годы Павел бывал в Риме и в воображении своем видел собор точно такой, как в этом городе. Однако Строганов убедил его, что новый собор будет русским и станем «северным Римом».
У царя были не только политические, но и религиозные мотивы. После Французской революции Рим потерял значение духовного центра католической Европы. Посылая Суворова в Итальянский поход, Павел мечтал о выполнении миссии «освободителя христианской Европы». Потому-то царь православной Руси решил стать Великим магистром ордена Иоанна Иерусалимского.
– Как назвать будущий храм? – вопрошал Строганов. – В Петербурге уже есть храм Святого Петра… Есть церковь Пресвятой Богородицы – это лучшее место, и здесь следует строить храм и назвать его именем Богородицы. Церковь строилась при великом Петре, в нее перенесена икона Казанской Божией Матери. Так и следует назвать собор.
Царь еще не дал согласия, а хитроумный граф уже вел разговор со своим любимцем – Андреем Воронихиным.
– Думай, думай, Андрей, о будущем. Как задумаешь собор – так и будет. Довольно пользоваться плодами трудов итальянцев да французов.
Андрей видел собор Святого Петра в Риме, в воображении его сохранился и собор Святого Павла в Лондоне, и даже собор в далекой Палестине. Непременным условием (Павел дал это понять) была колоннада.
– Лучше тебе пока не попадаться на глаза тайным советникам, поезжай-ка в Москву. Небось в Братцеве у сына моего тоже к тебе есть дела. Да и князь Долгорукий что-то желает тебе заказать… Однако… – Граф вгляделся в Воронихина. – Что ты надумал с женитьбой, сын мой? Ежели желаешь сделать женой своей Мэри Лонд, так посылай ей спешную депешу или поезжай сам. Нужда она тебе и для чертежей.
…Осенью Воронихин был в Москве. Утеплил в Братцеве графский дом. Наведался к Долгорукому. Тот стал вице-губернатором Владимира. Город славный, навестить князя, повидать град сей – хорошее дело. И холодным ноябрьским днем Воронихин явился в губернаторский дом Долгорукого. Но – застал его в весьма печальном образе. Оказывается, была годовщина кончины его супруги.
Князь вышел навстречу в чем был – в халате, валенках и колпаке. И через час они уже сидели возле камина, служившего князю утешением и местом для бесед. На глаза Долгорукого то и дело набегали слезы – тень нескрываемой боли. На столе – бутылка «долгоруковки», приготовленной по родовому рецепту семьи, на столе бумага, перья, трубка.
У князя счастливое свойство – не копить в себе боль, а выкладывать все как есть чуть ли не первому встречному.
– В большой печали я, Андрей, – все повторял и повторял он, – скончалась драгоценная моя Евгения. Знал бы ты, как мы любили друг друга! Нам довольно было два дни, чтобы соскучать, так соскучать, что без меры обрадоваться, когда возвращалась она от своей матери… Она была моей музой, моей опорой… Теперь я желаю написать книгу и посвятить ей. Назову ее «Сумерки моей жизни»… А как весело мы жили! Собирали гостей и в Петербурге, и в Москве, и здесь, в усадьбе… Евгения! Если бы ты знал, какое это кроткое, любящее существо! Она чуть не всякий год рожала мне детишек… Болезни, бессонные ночи, хвори… великая терпеливица! Природа наградила ее хорошими мыслями и добрым сердцем.
Князь наполнил бокалы «долгоруковкой», чокнулся, вытер набежавшую слезу и продолжал:
– Ах, если бы знали вы, дорогой Воронихин, как пела моя незабвенная женушка! Раз во дворце графа Строганова… Летние увеселения вскружили голову старичку, и ему захотелось поставить маленький спектакль у себя в доме. Это была «Нина, или Безумная от любви». Как пела моя Евгения! Публика была отборная, всё бояре да вельможи.
И все ей рукоплескали, восторг всеобщий. Признали, что никто в России не мог бы так блеснуть в этой роли, как моя Евгения. Все в ней было прелестно: речь утомленная, голос нежный, выговор приятный, походка медленная, взор меланхолический. А игра! Без всякого жеманства, все было в ней совершенно.
Из-за этой-то роли не мог я потом простить кое-что графу Николаю Петровичу Шереметеву. Парашенька, с которой был я весьма дружен, стала нашей соперницей. Нет слов, она хорошая певица, однако… моя жена трогательнее.
– Так о ней я разумел! Так вещал, писал, печатал в книгах – чеканил на монументах гибельных – врезывал в скрижали души нетленной. Так чувствовал и так чувствовать буду до последнего моего издыхания!..
Князь налил «долгоруковки» в два бокала, достал свой мемуар и тут же начал читать:
– «Сегодня бывала именинница
Жажду, жажду сокрыться там же. Никто не представляется моему помышлению, все забыто около меня в мире. Кроме могилы ее, нет предмета, кроме меня при ней, нет существа во всей подсолнечной для моего воображения; и оно, и ум, и сердце, и дух – все пригвождается ко кресту моих страданий, к вместилищу смертных остатков Евгении; весь я тут, но нигде более; весь я в ней, и никто участия во мне не имеет; весь я в Небе, и земля ничем моим не владеет!
Того ради не выставлено под сим числом ничье имя стороннее, ничье, кроме Евгеньи, которую одну воспоминаю с восторгом во все минуты ее жизни, на всяком месте общего нашего пребывания, в бедах и в радости, в праздник и в будни, в чертогах и в тесноте, в изобилии и в убожестве – везде, везде, где я ни разделял с ней любовь, дыхание и жизнь! И кто из смертных, кто станет рядом с сей женщиной, несравненной в моих чувствах? Никто из земнородных! Никто! Бог и Евгения! Все прочее мне чуждо сегодня».
Воронихин спросил, не изменилось ли к князю от давних лет отношение Павла Петровича и его супруги.
– Жена моя напоминала о себе разными письмами императрице и только один раз удостоена была от нее церемониальных пяти строчек за кошелек ее работы, который она поднесла ей в день ее именин. Не любить могли сии цари-супруги меня, но за что привязывали к злосчастной участи моей судьбу невинной пред ними их воспитанницы, которую отягощали мои недостатки? Все прежние сношения были забыты, жена писала и получила отказ.
По смерти Павла I двор был в Москве. Жена явилась к императрице, и та приказала привесть показать детей своих. Жена приехала во дворец, была допущена к императрице и в недужном ее состоянии ничего другого не удостоилась, как нескольких карамелей для ее малюток…
Живучи во Владимире, жена моя, пред самой кончиной своей, просила убедительнейшим письмом императрицу не оставить после нее ее детей и утешить ее еще при жизни фрейлинским вензелем для старшей дочери нашей Марьи. Ни слова ответу и ни малейшего внимания…
Вот все, что могу вспомнить об отношениях к сим святейшим особам… Мой долг, написав это, замолчать и забыть все то зло, которое нанесли мне в разные времена сии порфироносные владыки ради неоцененного сокровища, которое принял от рук их, – дражайшей моей Евгении.