Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 56)
– Как ты говоришь? «Не знаю куда»? Да вот же у меня и карта есть! Андрей, поедем! Ты же родился там, на Урале!
Они пристально смотрели друг на друга. Андрей стал вроде бы еще выше и тоньше в талии, волосы вились уже мало, а лицо было значительное, серьезное, хотя блеск в глазах не угас. Михаил по-прежнему хорош редкой, нездешней красотой, но выражение его лица не поменялось, уныние и озабоченность лишали его привлекательности.
– А как твоя знаменитая Виже-Лебрен? – вспомнил Андрей.
– Ты разве не знаешь, она в России, в Петербурге, кажется, живет у Салтыковой… Я виделся с ней.
– Излечился от своей Клеопатры? Бог с ней, забудем!
– Она и здесь много, очень много работает. Чуть не каждую неделю новый портрет. Детей Павла Петровича написала.
– О, Павел Петрович – каким-то он будет государем? Я знаком с его супругой Марией Федоровной, она заказала мне маленький кабинет, хочу сделать изящный, очаровательный кабинетик. Мне пора!
Андрей крепко обнял Михаила и без промедления направился через площадь, взял извозчика – и прямиком по Тверской в Братцево.
Миша еще долго бродил по булыжной мостовой, тупо глядя под ноги и обдумывая, что делать, как жить.
Андрей же торопился в Петербург. Кончилось одно царствование, впереди – другое. Граф неутомим, небось уже думает, как сговориться с новым государем насчет крупного заказа, быть может, – собора.
Старый граф в те дни, вероятно, был во власти мыслей о новом государе, о смене царств. Но, как человек свободный, более мечтал увидеть окончание строительства своего загородного дома, который к лету обещал построить Андрей.
…Окруженный старыми, нетронутыми деревьями, отраженный в пруду, дом был действительно великолепен. Через три высоких итальянских окна с закругленным верхом лился белый северный свет. Второй этаж был обнесен террасой, конечно, открытой, с шестью колоннами. На итальянский манер на крыше возвышался купол-полушар, а внизу устроен подиум.
– Не зря я посылал тебя в Европу, – говорил Строганов. – Чувствуется влияние и Англии, и Палладио, не так ли?.. Ну что ж, Андрей, ты встал на ноги прочно. Не хочу торопить события, но вижу, что у тебя большое будущее. Трудись!
И он вновь заговорил о женитьбе:
– Как встал на ноги – пора подумать о семье. Может быть, уже и невесту себе присмотрел? Тебе идет четвертый десяток – пора! Что смущаешься?
Андрей был покорным сыном и в то же время имел горячий нрав. В удалом его отрочестве не зря имел прозвища – Воронок и Соловей-разбойник. Да и во Франции, Италии не терялся, в обществе позволял себе шутки. Но думал всегда о главном – об искусстве! Впрочем, от похвал графа, от слов про женитьбу, действительно, смутился и перевел разговор на другое – строительство.
– Дел впереди немало, перестройка дворца, отделочные работы на Черной речке… Не забыл ли ты о реконструкции большого грота в Петергофе, о ковше Самсона?..
И тут граф снова вернулся к женитьбе, пытал о семейных планах. Воронихин признался:
– В Лондоне я работал вместе с Мэри. Славная чертежница, много мне помогала. Дело у нас шло, да только… ведь она другой веры, а я от православия не откажусь; не знаю, как она.
– Хм! Разве ты не можешь просить ее отказаться от ее веры? – спросил Строганов. – А русской невесты у тебя нет?
Андрей ничего не ответил. Но вечером достал письма от Василисы, которые ему сунул сторож, и стал вновь их перечитывать.
Эпистолярная глава
Андрей вспомнил о том, как уезжал за границу, как встретились они с Василисой.
– Любезная Василиса Егоровна, не желали бы вы писать мне письма? Я невесть когда еще появлюсь в Москве, – сказал он тогда.
Она обрадовалась:
– Обожаю писать письма! Так же, как вам, я буду писать и своей тетушке. Отвечу, Андрей Никифорович, и ежели будет что интересное – отпишу. Почерк у меня отменный, так что я даже помышляла про то, чтобы написать книгу, да, да!
Андрей читал. У нее действительно отменный почерк.
«Любезный друг Андрей Никифорович!
Долго Вам не писала, потому что не было ничего знаменательного, да и не знаю, где Вы обитаете. А теперь спешу сообщить Вам о наших событиях. Наконец-то в скучной московской жизни, в нашей деревне случились события! Сперва приехал к нам во Введенское дядя Степан Петрович, мой крёстный, он служит в Ярославле при тамошнем губернаторе князе Петре Васильевиче Лопухине.
Поразил нас крестный пышущим здоровьем, несмотря на старые годы, ретивостью, бакенбардами и голосом, подобным трубе. Кутерьма, веселье в доме начались! Я на клавикордах играла, по-французски старалась, даже книжку вслух ему читала про рыцаря Ланселота и короля Артура, а он шутил: “Ты и лопочешь по-французски, и поешь по-французски, может, по-французски и кушаешь, и пьешь?”
А потом со значением промолвил:
– А знаешь ли ты, что днями прибывает в Москву наследник? Коронация будет!
Я подскочила, подпрыгнула до его великого роста: мол, крестный, миленький, возьмите меня на ту коронацию! Батюшка мой был в меланхолии, матушка в волнении из-за болезни сводного брата, а я в полной крепости – и не отставала от крестного, пока он не обещал взять меня на какой-либо бал в честь императора. Степан Петрович вздохнул:
– И болезни, и здоровье – в наших руках, только и без благословения Божиего ничего не случается.
Обещала я Вам о происшествиях писать. Так вот, днями прибыл в нашу Москву наследник Павел Петрович. Видела я государя в день приема ярославской делегации. Как меня причесывали и наряжали! И сподобилась я увидеть представление такое, каких ни в церкви не видывала, ни в театре!
Павел Петрович ростом не велик, телом не дороден, однако – настоящий царь: и мантия, и корона, и сапоги со шпорами. Петр Васильевич Лопухин высок, статен, с орденами, лицо правильное, приятное, даже красивое, а взгляд умный. И семья его была рядом: супруга шустрая такая и две девицы – дочери.
Степан Петрович сказал мне на ухо: мол, то мачеха, вторая супруга князя, первая-то была красавица, да только рано почила, а эта – хваткая, сразу всех к рукам прибрала и мечтает только о том, чтобы жить в Петербурге.
Вся зала устремила взоры на двух девиц – его дочерей, особенно на маленькую, черноглазую. Зовут ее Анна, и глядела она на царя с покорностью и почтением. Глаза ее – как омуты, что в глухих лесах бывают, а волосы! – волны черные по плечам…
В Москве лютые морозы, в зале холодно, однако с такими волосами и декольте не страшно. Совсем иное дело мачеха: кожа у нее на плечах, как у гуся, взгляд острый, колючий, а губы – будто в горсточку собраны. И никакого стеснения: впереди мужа и дочерей встала и говорит что-то самому императору. Степан Петрович шепнул: мол, теперь-то уж точно выцарапает она местечко в Петербурге, для того и с Кутайсовым знается…
Императрица Мария Федоровна показалась мне полной, невысокой, с томным взором, а у Нелидовой взгляд живой, носик задорный; из того сделала я вывод, что государю по вкусу женщины маленькие, изящные.
Возвращались мы к себе на Ордынку ночью, был снегопад, а как скрипели полозья санные – красота! И еще долго вспоминали тот бал, и говорили про государя. Батюшка мой слыхал, что Павел Петрович благоволит к женской красоте, как истинный рыцарь.
На сем прощаюсь и остаюсь – знакомая Ваша Василиса Егоровна».
«Досточтимый Андрей Никифорович!
Давно ли я писала? Всего тому назад как дней пять, а ныне опять взялась за перо. И все потому, что происшествия продолжаются. Вчерашний день оказались мы опять на коронационных торжествах, на балу.
На этот раз Степан Петрович представил меня сестрам Лопухиным, Анне и Екатерине. Когда заиграли менуэт, князь-отец протянул руку Анне и пригласил ее на танец. Ах, что это была за пара! Седой, благородный, рослый отец – истинный князь, и маленькая, с черными локонами, неподвижным мраморным лицом Анна!..
После того княжна села на кресло возле меня, и мы с ней имели разговор. Обе мы – сироты, у обеих мачехи, в Москве из девиц она никого не знает, и исполнились мы друг к другу дружеских чувств и тихо переговаривались до той самой минуты, пока не возгласили прибытие императора.
А тут!.. Заиграла музыка – и государь пригласил Анну. Он неотрывно на нее глядел, что-то говорил, видимо, желая добиться благосклонности, но лицо ее оставалось бесстрастным, а глаза, кажется, стали еще чернее. Не от страха ли?
Потом Его Величество говорили с семейством князя Лопухина…
На другой день Степан Петрович поведал нам, что государь в восторге от Анны Петровны и желает подарить ей звенигородский участок земли. Более того – тут же подозвал человека из своей свиты и рекомендовал его как архитектора, способного создать чертеж усадебного дома на той земле, в селе Введенском. О, как обрадовалась я, услышав про Введенское! – ведь это же по соседству с нашим имением!
Степан Петрович распушил свои бакенбарды и гаркнул:
– Ну, Василиса, готовься! У царя слово долго не залеживается, ведь он тут же представил своего архитектора, а тот говорит: “Вот и ладно, завтра же едем, я сразу осмотрю местность”. Батюшка твой не растерялся и вставил словечко: “Рады будем принять, есть где остановиться, заночевать… Мое-то именьице в трех верстах от Введенского”. – “Вместе и поедем!” – заключил тот.
Так что события развиваются спорые. Завтра едем – и опять хлопотня: ну-ка, дом истопить, все приготовить для важного гостя!