Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 54)
На прощанье со всем радушием Львов пригласил гостя к себе в имение Черенчицы.
– Придет весна, затем лето – будем ждать тебя. Повидаешь мое многочисленное семейство.
Но прежде – надо посетить могилу Демидова, съездить в Москву. Михаил странствовал и думал.
Завещание Демидова
Мишель простился с Виже-Лебрен. Чувствовал, что навсегда. Он наконец-то вырвался из сладких объятий. Как глупо вел себя в Неаполе! Не имея никаких прав, вздумал ревновать эту неукротимую женщину. Из-за того, ни с кем не простясь, отвернувшись от старого друга Андрея, уехал. А куда тот подался? В Англию, в Россию? Михаилу в Печерах открылись иные миры. Найдут ли сии открытия место в его живописи? Христос, Богородица явятся ли еще раз?
Там научился он каяться, сожалеть, прощать и помнить об ушедших. Мать, отец? Он их не знал и не мог навестить их могилы. А Демидов – главный его отец, он дал золотые монеты, открыл мир. Пусть те монеты украли мошенники, но он-то, пройдя, можно сказать, огонь и воду, не погиб, не потерял себя.
В Москве, придя к дому Демидовых, Мишель разговорился с лакеем, спросил, где похоронен Прокопий Акинфович.
– Да там же, где и жил, в Москве, – получил ответ.
…В то время, когда повзрослевший отрок угождал в Неаполе мадам Лебрен, чудак, богач, горнозаводчик Прокопий Акинфович Демидов издавал глухие стоны, крики – он прощался с жизнью по причине движения камней в его исполинском организме.
Лежал на широкой кровати, под синим балдахином, а вокруг суетилось многочисленное семейство, пребывая, надо сказать, в трепете и ужасе. Картина эта могла бы напомнить античные времена, к примеру, «Прощание с телом Гектора». Человек-гора возвышался под балдахином; голландское покрывало было смято, бледные старческие руки перебирали полотно, а из-под розового колпака вырывались душераздирающие крики: приступы почек в те времена лечили худо.
– Выше, выше, олухи царя небесного! – кричал он. – Подушку под голову!
Лекарь слегка приподнял подушку, ворча:
– Сие опасно. Водянка может быть, ваше сиятельство. Потерпите.
– Кому я сказал? Цыц и перецыц! Выше подушку, я сказал! Татьяна, куда пялишь глаза?
С Татьяной Васильевной Демидов не один год находился в близких сношениях, однако венчаться не желал. Тут стояли дети от первой жены Демидова, Авдотьи Тарасовны, – они говорили, что он загнал ее в гроб!
Татьяна была моложава, терпелива без крайности, она уже родила четверых детей, но венчания с барином не было. С двумя сыновьями от первой жены старик перессорился: посылал их учиться в Гамбург, однако толку в том не узрел. Оттого прогнал их, а потом выделил им одну деревеньку на 30 душ – курам на смех?
Думал Демидов о смерти, но без страха, а более со злобой: столько дел недоделано! Требовал поднести к нему иконы:
– Коностас сюда!
– Да что ты, батюшка, разве можно?
– Цыц! Сказал – коностас сюда!
Но тут, видно, боли в обширном организме утихли, голова склонилась набок, и – уже тише – больной проговорил:
– Видно, еще раздумала косая меня забирать… Все, Татьяна, не реви! Как отпустит меня – в церкву пойтить можно.
Та обрадовалась и прильнула к его груди.
Демидов затих, задумался, и в глазах его, широко посаженных, заискрилась некая мысль о детях, сродниках, о богатствах. Быть может, вспомнил и подкидыша, недоросля Мишку, к которому когда-то прикипел сердцем: уж очень бойкий был, и не пожалел для него золотых, однако… Обещал тот написать, как все сладится, ан нет, не написал. Тьфу! Неблагодарные все! Спросил:
– А где брат мой Николай Акинфович?.. Письма есть?
Какие письма имел в виду Демидов, чего ждал?..
Однако на другой день поднесли на серебряном подносе сразу три письма. Первое было от начальника углежогов: вдоль Чусовой, в густых лесах рыли ямы, сжигали в них дерево, угольщики влезали и шуровали в ямах с угольями. То и дело загорались на них порты, зипуны, росло число несчастных случаев… Прокопий Акинфович читал письмо, и ни один мускул не дрогнул на его оплывшем лице, он только процедил: «Ироды бестолковые!» Управляющий с Шайтанки жаловался на вогулов, которые молятся болванам, а заодно и на старообрядцев, не желающих работать в штольнях… На то, что появились в тех краях фармазоны, ищут будто золото и мысли грешные внушают… Что еще за фармазоны? Жаловался на всех управляющий, а где голова? Сам почто на скиты лается? Там живут уважительно.
– Эх, дурьи головы без мозгов! Далеко я от вас, а то бы надавал батогов лешакам! – ругался Демидов. Но – увы! – ничто, окромя ботанического его сада, цветов да заморских растений, не занимало Прокопия Акинфовича.
А это что за писулька? Штемпель какой-то не нашенский – заграничный? То Мишка, Богданка? Буквы косые, будто и не учился. А что написано в той цидульке? Всего ничего. Кланяется своему благодетелю, путешествует, видал многое, а теперь вот в Париже… В Россию всенепременно приедет и тогда много расскажет…
Эх, Мишка, Мишка, долго же ты молчал, свиной сын! Не дождусь я тебя с твоими байками…
В ту ночь и правый бок, и спина так мучили Демидова, что уснул он только под утро. Зато увидал чудной сон.
Будто едет по реке Чусовой к своему охотничьему домику, а на нем, над дверью оленьи рога приколочены, и рога те резные, настоящие, золотые. И выходит ему навстречу девка красоты невиданной и говорит: «В подземелье домика твоего поклала я золотой слиток, с кулак будет… Не забудь…» Туман вдруг окутал красавицу, она исчезла, а на том месте – ледяной пруд в тусклом свете, хмурые тучи, горка за горкой поднимается. На верхнем взгорье изба здоровенная, жердяная изгородь. Сосны-великаны в тумане… И опять голос нездешний: «Не бойся, твои места, родные… Однако сколько людей напрасно тут сгибло – что будешь делать?» И опять заволок все туман…
Демидов открыл глаза, и такие они были ясные, такая голова чистая, ровно через сито мозги просеяны.
В тот же день велел призвать к себе Татьяну и на Успение заказать венчание. Душа его вроде успокоилась. Однако тело не подчинилось благим мыслям, и его опять стали мучить по всему телу колики…
После нового приступа велел Татьяне созвать сродников, найти стряпчего – Демидов будет диктовать новое завещание! Найдите толкового стряпчего.
И закрутилось дело. Брат советовал одно, сыновья – другое. Откуда-то взялась шустрая говорливая дама, петербургская, и обещала позвать ловкого стряпчего.
Снова собрались сродники, а с ними черный человек с бакенбардами (их редко кто носил), законник и русских, и заморских дел. Прокопий Акинфович, ни на кого не глядя (ибо он почти ослеп), стал медленно, с остановками диктовать завещание. Руки его отяжелели, он положил их на одеяло, и они утонули, как ложка в киселе.
Главное для него было – сберечь ботанический сад, цветники, экзотические растения.
Второе – найти дельного управляющего для Воспитательного дома.
Далее пошли дети, внуки, снохи, девери – всем по мелочам. А наследницей определил Татьяну Васильевну. Хоть и долго не признавал своей женой, а все же венчался, – и теперь на душе его стало потише.
Уральские заводы, Чусовая, железная руда, медные рудники, серебряные… За все пусть она без него строго спрашивает.
– Будет, батюшка, будет! Утомишься… Брат твой Николай теперь за главного.
Демидов прикрыл глаза, минут десять все пребывали в молчании. Человек с бакенбардами усиленно писал. Толковый, видно, стряпчий… Вдруг больной что-то вспомнил.
– А помните, посылал я недоросля учиться в заграницу?.. Богданко… Ежели он объявится, ежели живой, так ты, Татьяна, сходи с ним на мою могилку. Пусть прочитает слова, которые я велел на камне написать, поняла?.. Да покажи его сыну, Анатолию, – тот шибко головастый в искусствах. Похвалит картинки его Анатолий – тогда еще один пункт будет в моем завещании.
Все насторожились, супруга замахала руками: «Да будет тебе, батюшка! Лежи покойно…» И все же вспомнил про тот пункт:
– Есть у меня одно тайное местечко, охотничий домик на Чусовой.
Черноусый стряпчий напрягся всем телом, кажется, даже вытянул ухо:
– Где, ваше благородие?
– Не твоего ума дело! Татьяна даст ему карту и мое повеление: построить храмину, деревянную, на нашей, демидовской заимке, покрыть ее штукатуркой и разрисовать предками нашими… мохнорылыми. Ну и кого хочет – пусть намалюет Богданко. И пусть ищет Мишка Богданко в тех местах клад… Кто имеет дар особенный, тому клад полагается. Помнишь, Николай, как… девка одна нашла там слиток золотой? А напрасно загибшим моим людишкам пусть поставит крест великий.
Родня в почтении молчала. Хозяин утомился. И только стряпчий что-то торопливо записывал в своей папке. Черные волосы закрывали уши, лоб, а носом он чуть ли не касался черной папки…
– Дочери мои, дуры стоеросовые! – вдруг возвысил голос Демидов. – Зарубите на носу: не след просить за все Господа! Ничего не просите – только благодарите!
Опять махнул рукой и слабым голосом сказал:
– Идите все! Собороваться надобно…
Про все про это узнал Михаил, когда объявился в Москве. Не узнал лишь того, что дама из Петербурга была та самая Эмма, а стряпчий – ее любезник.
Жизнь, как известно, развивается по кругу или по спирали. Вот и Мишка-Мишель вновь, как в детстве, оказался в Москве. Посетил Нескучный сад, в котором когда-то изображал купидона по велению Демидова. Сад разросся.