Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 50)
Поднялась против меня буря… А я чувствовал, что никакой христианский героизм не сотворит меня способным такое прощать. Я сторонился политики, государственных дел, всячески показывал себя честным человеком со своим пристрастием к просвещению и культуре – мечтал строить библиотеки, гимназию, театр и горячился при всяческих дурных обстоятельствах.
…За окном было тихо, но чувствовалось, что скоро пойдет дождь.
Князь взял сучковатое полено, с любопытством его оглядел и поставил стоймя на медный подстил.
– Прошка, подай грогу, штоф с «долгоруковкой» и холодной телятины. Да поищи мои чернила-перила.
Но, не дожидаясь, сам подскочил к секретеру и извлек из него листы желтоватой бумаги. Мгновенно, быстрым почерком что-то начертал. Высокий, худощавый, без парика, с поредевшими кудрями, князь встал в актерскую позу и с чувством начал читать:
Князь перевернул полено и поведал еще одну историю:
– Была в Пензе, в монастыре игуменья Дорофея. И постригли туда надворного советника жену, Дарью Михайловну. Жила она прежде тихой семейной жизнью, только уж очень была жизнерадостная, в полном соку дама. И вздумали ее постричь в монахиню. И так жестоко, не спросясь!.. Я, конечное дело, вступился за нее. Не бог весть какие у нее грехи, но только… В обители Дарья Михайловна вздумала сделать в кельях балкончики. Ну и пошли пересуды, сплетни по городу. Поносили имя ее ни за что ни про что. Кричали: «К чему такие затеи? Анафема ей! Анафема!» Отчего же, помолясь в церкви Богу чистым сердцем, не постоять на балконе, не подышать воздухом в хорошую погоду?.. Как не вступиться было за нее! Ну и это дельце присовокупили к моим проказам.
Иван Михайлович пошевелил поленья, и пламя, словно вырвавшись из плена, заиграв, взметнулось вверх. Князь встал в торжественную позу и прочитал:
Андрей Воронихин, когда сталкивала его жизнь с Долгоруким, всякий раз вспоминал рассказ о его бабушке, легендарной Наталье Борисовне Шереметевой-Долгорукой. И особенно в те петербургские дни, когда ему нужна была нравственная поддержка, – с нее надо было брать пример, со схимонахини Нектарии. И он спросил о ней у Ивана Михайловича. Князь открыл письменный стол и вынул свой мемуар, где шла речь о Нектарии, и прочитал:
– «Схимонахиня, дочь фельдмаршала графа Шереметева, бабка моя родная. Она была за дедом моим, отцом моего отца, князем Иваном Алексеевичем, и по кончине его вступила сего числа в монашеский орден, в котором наконец посхимилась, и похоронена в Киеве, в Печерской лавре. Кто не знает истории сей достопамятной женщины в летописях наших? Кому не известны подвиги мужественного ее духа, героическая жизнь и кончина ее? Кто не прослезится, читая собственные ее записки о себе, ссылке мужа ее и общем пребывании ее с ним в Сибири? О ней говорить здесь много нет нужды, мало говорить о ней невозможно! Оставим собственную ее биографию. В сем сочинении рисуются одни только мои личные отношения к тем особам, коих имена приводятся на память, и так молвим только об них… Я родился еще при жизни ее, но застал ее уже в облачении монашеском.
Отец мой, путешествуя всякие три года в Киев для свидания с ней, возил и меня ей показывать. Так видела она меня полугодовым ребенком и потом четырех лет. Я худо ее помню, но знаю, что она меня очень жаловала и забавлялась моими резвостями в ее келье. Я сохранил доныне самые важнейшие ее письма к отцу моему, из которых видны смирение в духе благочестия того времени и горячая любовь ее ко мне, напоминающему ей драгоценное имя любимейшего супруга.
Рукописные ее записки… дошли до меня из рук отца моего; они были напечатаны, подлинник их у меня, как редкость священная, хранится, из особенного благоговенья к добродетелям ее. Я два раза был в Киеве и падал с умилением на гроб ее, который сровнен с землею и ничем по воле ее не украшен. Описавши мое путешествие тогдашнее в Украйне, я и об ней не пропустил с восторгом сообщить, ибо имя ее и подвиги заслуживают по справедливости вековечной памяти, по изречению Соломона: Память праведного с похвалами. Такова пребудет и ее, доколе не потеряется вовсе почтение к высоким добродетелям, к изящным подвигам души и сердца, и доколе лучи истинного християнского света будут озарять ум и сердце россиян, прилепленных к древнему своему отечеству и умеющих ценить деяния предков своих».
А дождь за окнами разошелся не на шутку. Гость и хозяин слушали его, и каждый думал уже о своем.
Спасение от бед для Элизабет
…После того, как наши герои покинули Францию, в том же направлении двинулась Элизабет Виже-Лебрен.
И вот она уже пересекла русскую границу. В жарко натопленной комнате – пышная постель с атласным одеялом из гагачьего пуха, большие и неудобные подушки да еще балдахин, не пропускающий воздух. Элизабет металась на постели, за всю ночь не уснула ни на минуту.
Близилось утро, а она боится взглянуть на себя в зеркало. Что с ней стало? Морщинки, которые уже не один год хитро вплетаются в такое милое, приятное лицо. Неужели они не смываемы?
Элизабет, должно быть, впервые изменила утреннему туалету. В комнате холодно, в России или плохо топят, или раскаляют печи так, что можно задохнуться. Ей привезли газеты о последних событиях в Париже. Невыносимо их читать, еще хуже оставаться одной, имея богатое воображение, представлять подробности случившегося. Когда Элизабет покидала Францию, надеялась, что минует пять-шесть месяцев, схлынет волна безумия, утишится Париж и можно будет вернуться назад. Однако…
Арестовали Людовика XVI. Он был хладнокровен, спокоен, как истинный король. Еще до его ареста красавец швед по имени Ферзен, давно влюбленный в Марию-Антуанетту, пытался устроить им побег. Но не удалось. Виже-Лебрен живо представляла, как остановили королевскую карету, как издевались над бедным семейством.
А начиналось все так славно, пели «Марсельезу», мечтали… «Вперед, сыны Отчизны милой!..» И вдруг – эта якобинская диктатура… Бедная королева! Людовик сказал: «Все отвернулись от меня». Сколько слез, должно быть, пролила эта красивая, гордая, умная женщина. Всю жизнь она слышала возгласы: Vive la Reine! – Да здравствует королева! А ныне она в тюрьме
Кровавые призраки вились в воображении Элизабет. Эти изверги, злодеи, негодяи казнили любимую подругу королевы, мадам Ламбаль. Изуродованный ее труп протащили перед окном королевы, какой садизм! Она, должно быть, не могла ни отвести глаз, ни закрыть их…
Колокольный набат проникал сквозь стены Консьержери, и королева затыкала уши, не в силах слушать. Она была слишком чувствительна, чтобы не услышать в тех ударах звуки собственного смертного приговора. Разъяренные диктаторы возглашали всё новые указы, законы – гильотина работала беспрерывно.
Им неведомо милосердие. Сколько ночей королева представляла, как взойдет на эшафот, как остригут ее роскошные волосы, как в шею вонзится гильотина. Какие надо иметь силы, чтобы смириться со всем этим!
Элизабет заливалась слезами. Она не думала о том, что ждет в будущем ее любимую Францию; она еще не знала, что жестокость воцарится, станет всесильной, а потом придет Наполеон, что о революции будут написаны тысячи статей и книг, и большая их часть окажется фальсифицированной.
И вряд ли в мыслях знаменитой художницы находилось место ее рыцарю-ученику-помощнику. А между тем она как раз ехала по дороге близ Пскова и Лавры, направляясь в Петербург. Как и для многих-многих французских аристократов, спасение от бед для Элизабет было в России.
…Два года провел в монастырских трудах в псково-печерской тишине наш странник Михаил. Ему открылась красота русской природы, ее задумчивых, туманных холмов, тишина лесов и полей вне времени, нарушаемая лишь колокольным звоном.
Сидя на низкой скамеечке перед сосудами с разноцветными красками, медленно постигал он премудрости нового ремесла. Иконописцы писали открытыми красками, не смешивая их, тональной живописи не признавали. Кажется, только благодаря «Троице» Михаил начал постигать смысл русской иконы. Отгонял от себя грешные мысли, молился, работал с утра до вечера. Но по ночам нередко чувствовал властную женственность, тонкую талию, нежные руки Элизабет. К счастью, наступало утро, он копал в огороде, носил воду, писал, и ночные видения таяли.