Адам Робертс – Вот и всё. Зачем мы пугаем себя концом света? (страница 25)

Но такой ли конец света человечество имеет в виду в своих историях? На самом деле, большинство сценариев армагеддона вряд ли могут реализоваться в обозримом будущем: боги, похоже, не хотят или не могут уничтожить свое творение, у Солнца еще есть в запасе пара миллиардов «топливо-лет», а эпидемия может оказаться смертоносной (в разгар пандемии COVID-19 мы очень хорошо это понимаем), но все-таки не апокалиптической. Вероятность уничтожения всей жизни в рамках одного драматического события представляется ничтожной. Вариант нашего медленного вырождения больше похож на правду, но в этом случае что-нибудь обязательно займет наше место. Мы умираем, а другие люди остаются жить, и ровно так же вместо нас в ходе эволюции могут возникнуть другие биологические виды, а другие планеты продолжат существовать, когда Земли не станет. Совсем как в концепции вечного возвращения: конец наступает — конец никогда не наступит. Возможно, на самом деле конец света не близок. А возможно, он никогда и не случится.

Что касается апокалипсиса, то в действительности мы озабочены вовсе не концом света. Мы озабочены концом нашего света. Мысль о личной смертности пронизывает всю апокалиптическую беллетристику — мы уже убедились в том, что переносим наш страх перед собственным уходом из жизни на весь мир. Выше я анализировал картины возможной гибели человечества, нарисованные Гербертом Уэллсом: сокрушительный удар с небес в «Войне миров» и всеобщий энтропический ужас тепловой смерти Вселенной в «Машине времени». Его последняя книга, которую он написал десятилетия спустя, будучи уже старым и немощным, называется «Разум на краю своей натянутой узды» (1945) и опять предлагает нам новый сценарий. Это скорее не книга, а памфлет — восемь коротких глав на тридцати четырех страницах. Написанный умирающим человеком и изданный уже после его кончины, он представляет собой бесконечно пессимистическое предсказание неминуемого заката человечества.

Это, безусловно, самое странное произведение Уэллса. Уже на пороге собственной смерти он делится с читателями внезапно пришедшей к нему мыслью о том, что конец всего и вся наступит «в течение периода, который исчисляется скорее неделями и месяцами, нежели вечностью». В космосе произошла какая-то неожиданная и глубочайшая перемена: «с самого момента зарождения жизни не только людей, но и всех других обладающих самосознанием существ в ней совершается некое фундаментальное преобразование». Если эта мысль «разумна», говорит Уэллс, «то этот мир находится на краю своей натянутой узды. Конец всего, что мы называем жизнью, совсем близок и неизбежен». Homo sapiens выдохся: «звезды в своем полете обратились против него, и поэтому ему нужно уступить место другим животным». Книга «Разум на краю своей натянутой узды» не предлагает неопровержимых доказательств странного предчувствия Уэллса о близящемся конце мира, она лишь настойчиво повторяет идею рокового финала, который несет нам безымянное нечто. Разумеется, в мире самого Уэллса происходила перемена — он осознавал неотвратимость своей собственной смерти.

Это и есть то, чем мы занимаемся по сей день — снова и снова воображаем себе конец в непреодолимой петле стереотипных катастроф и продолжаем сообща бороться с мыслями о неминуемой смерти. И в некотором смысле это и есть конец мира, ведь с нашей личной точки зрения он существует только потому, что в нем живем мы. В противном случае мир погибнет, когда погибнем мы.

Апокалипсис — это не просто концептуализация смерти, коллективной или индивидуальной. Иными словами, это именно она, но не только она. Такого рода истории также рассказывают о наших полных неуверенности представлениях о мире и нашем месте в нем. Существует, по-видимому, множество неопределенностей в той ситуации, в которой оказалось человечество: хрупкие сообщества, способные в любой момент разрушиться и превратиться в хаос; ничтожность нашей одинокой планеты, обращающейся вокруг одной из триллионов звезд невообразимо огромной Вселенной; человеческая натура, которая столь часто склонна к саморазрушению. С помощью таких историй мы сконструировали версию мира, который создает у нас иллюзию безопасности — безопасности, сформированной нашими сообществами, законами, религиями. Однако этот сотворенный нами мир беззащитен перед переменами и потрясениями, и даже если он не исчезнет физически, то его основы могут рухнуть — как это уже случалось. Воображаемые нами картины конца света — отражение нашей общей тревоги как о жизни, так и о смерти.

Подобные истории нам нужны, чтобы осмыслить все это, упорядочить равнодушную и хаотичную Вселенную, вообразить, что мы хоть в какой-то мере понимаем и контролируем происходящее. Однако Вселенная существует сама по себе. Большой взрыв — это не сюжет, он просто есть — или был. Гравитация и энтропия не имеют никакого особого смысла, кроме того, что они существуют и действуют. Космос, в конце концов, ничем нам не обязан.

И тем не менее мы фантазируем, чтобы наполнить смыслом и структурировать наш опыт, и придуманные нами истории основываются на линейной логике повествования: у них есть начало, середина и конец. Чтобы понять историю, нам нужно знать, как она закончится. Например, многие люди читают Библию как линейное повествование о мире в целом — имеющем начало (Бытие), середину (время, в котором живем мы сами) и конец (Откровение). И именно так мы склонны понимать наши личные истории: рождение, жизнь и смерть. Знание конца нашей истории может дать нам шанс поразмышлять о собственных жизни и смерти, осознать свое место во времени и понять, что же именно для нас имеет значение. Итак, истории о конце повествуют не о конкретном событии, хотя и считается, что это так. Они рассказывают о том, как все мы живем, независимо от конкретного времени. Конец — это всего лишь граница нашей жизни, но принципиально важно ее наполнение: взаимосвязи, смысл и, как ни странно, жизнь как таковая.

Одна из наиболее плодотворных идей, которую литературный критик Фрэнк Кермоуд выдвигает во влиятельной книге «Предчувствие конца», — это различение двух типов времени. Первый тип он называет chronos — обычное время, текущее со скоростью одна секунда в секунду, а другой — кairos, и это более трансцендентный и непостижимый его тип. Chronos включает все те обыденные моменты, что наполняют нашу повседневную жизнь, но не имеют существенного значения. Это рутинные события, которые не дают правдивой картины жизненного опыта человека. А kairos — это мгновения, наполненные важным содержанием, дающим нам понимание того, кто мы есть[114]. Это яркие и переломные моменты нашего существования, заряженные смыслом.

Мы имеем дело одновременно и с chronos, и с kairos, но должны жить в chronos — нормальном течении времени. Это, возможно, и хорошо, когда мы ведем обычную жизнь, но когда-нибудь мы можем вдруг ощутить, что заперты в невыносимом однообразии повседневности. С другой стороны, нас влечет kairos — правильное время, необычное и волшебное, но жить в нем 24 часа в сутки семь дней в неделю просто невозможно. Хуже того, нам бывает трудно даже разглядеть по-настоящему важное. Как и в любой истории, значение этих мгновений становится понятным только тогда, когда мы узнаем, чем все закончится.

Но что может быть более важным и значимым, чем конец сам по себе? Развязка — ключевая часть любой истории, мы хотим принять в ней участие, быть ее героем, а не каким-то второстепенным персонажем, от которого автор поспешно избавился. Если человечество будет существовать еще тысячи лет после нашей смерти, то каков же был смысл нашей жизни по гамбургскому счету? Нас манит апокалипсис, поскольку, когда он наступит, он сделает время нашего пребывания в мире более значимым. Именно поэтому люди, предсказывающие реальный конец света, представляют его неминуемым и происходящим при их жизни, и именно поэтому большинство таких прогнозов на самом деле говорит не о конце, а о времени трансцендентальности и возрождения — чтобы уловить момент kairos, который будет длиться вечно.

Почти никто из нас не трубит на весь мир о близком конце света. Мы просто обращаемся к нашим историям о катастрофах, чтобы исследовать свое желание сбежать от обыденности, то воображая себя в звездной роли, которую мы могли бы сыграть, то представляя себе дальнейшую судьбу человечества и то, как можно развеять скуку повседневной жизни ради одной высочайшей цели — выживания. Мы испытываем столь сильную тягу к концу света, каким бы мрачным его ни рисовали, именно потому, что нас соблазняет сияние чуда, которым kairos освещает наши скучные жизни.

Попытки человека найти смысл жизни, равно как и его потребность поставить себя в центр истории, абсолютно естественны. Наша собственная жизнь и наши переживания — это единственная данная нам система координат. Вот почему нас так тревожит мысль о дальнейшем существовании мира после нашей смерти, и вот почему в итоге мы не можем представить себе конец — наш собственный или всего мира — до самой последней точки.

Наши истории помогают нам понять смысл жизни лишь до этого предела, поскольку основаны только на пережитом нами опыте. А поскольку смерть по определению не переживают, ее и не «проживают» как что-то происходящее ежедневно. У нас нет способа представить себе себя как несуществующих. Когда мы все же пытаемся поместить смертность и конечность в рамки какой-либо истории, наш разум этому сопротивляется.