Адам Робертс – Вот и всё. Зачем мы пугаем себя концом света? (страница 15)

Между инфекцией и сексом существует естественная связь[68]. Вспомните эротическое стихотворение Джона Донна «Блоха», в котором кровососущее насекомое (переносчик бубонной и септической чумы) становится метафорой совокупления:

Узри в блохе, что мирно льнет к стене, В сколь малом ты отказываешь мне. Кровь поровну пила она из нас: Твоя с моей в ней смешаны сейчас. Но этого ведь мы не назовем Грехом, потерей девственности, злом. Блоха, от крови смешанной пьяна, Пред вечным сном насытилась сполна; Достигла больше нашего она[69].

В новейшей истории до пандемии 2020 года самую страшную панику у человечества вызвал СПИД — тяжело протекающее и потенциально смертельное аутоиммунное заболевание, возбудитель которого передается в том числе половым путем. Свои самые глубокие интимные переживания мы испытываем во время секса, который не только доставляет нам наивысшее наслаждение, но и приносит в этот мир новую жизнь. Секс стал возможным способом передачи не только нелетальных венерических болезней, но и новой инфекции, буквально превращающей его в смерть, — этот казус странным образом обладает большим культурным потенциалом. Секс — творец людей, и если думать, что ему под силу их уничтожить, то в наших глазах он станет как привлекательным, так и отталкивающим.

В 1980-х и 1990-х годах СПИД породил тревожные и порой истерические псевдонравственные дебаты о сексе. В марте 1983 года в журнале Observer в рецензии на телевизионный документальный фильм о новом феномене, который впоследствии был назван «СПИДом с полной клинической картиной», Мартин Эмис[70] писал:

Мне кажется, причина [болезни] — в беспорядочной половой жизни. После нескольких сотен совокуплений или сексуальных контактов тело просто утомляется от новых знаний и природа берет реванш. Возможно, обнаруженная [учеными] истина будет менее «нравственной», менее тоталитарной — однако же в настоящий момент дело выглядит именно так.

Истина, как оказалось, не имеет ничего общего с этим паническим передергиванием: любой может с одинаковой вероятностью заразиться ВИЧ во время как первого, так и тысячного незащищенного сексуального контакта. Медики взвешенно отнеслись к этому опасному и мучительному, но в конечном счете не апокалиптическому заболеванию. А вот о популярной культуре такого не скажешь. СПИД обнаружил ту точку, где страсть и отвращение сливаются, где секс и смерть становятся единым целым.

СПИД, как и любая другая болезнь, — это индивидуальный опыт, но, став культурным феноменом, он был воспринят многими как приговор всему человечеству. Он продемонстрировал то, что я называю внутренней логикой апокалипсиса: локальное и конкретное, спроецированное на целое; нашу личную смертность, вновь воспринятую как смерть всего и всех. Как писала Сьюзан Сонтаг[71], «спровоцированный СПИДом кризис свидетельствует о том, что в нашем мире важные явления впредь не могут иметь локальный, региональный, ограниченный характер. Все, способное перемещаться, пребывает в динамике, и проблемы имеют либо неизбежно приобретают мировой характер»[72].

ВИЧ/СПИД по-прежнему опасен, хотя его угроза не так глобальна, как раньше. Несмотря на то что лекарства от него до сих пор не существует, современные антивирусные препараты и другие виды терапии переводят его в разряд скорее хронических, нежели смертельных инфекционных заболеваний. В 2004 году мировой показатель смертности от СПИДа достиг своего пика, но к 2020-му сократился на 50 % и по-прежнему продолжает снижаться.

Тем не менее СПИД продолжает воздействовать на наше коллективное воображение так, как это не удавалось никаким другим инфекциям, включая даже те, которые по объективным критериям имели более катастрофические последствия. Эпидемия испанского гриппа за два года унесла в пять раз больше жизней, чем СПИД за пятьдесят лет, но после нее люди фактически о ней забыли и не вспоминали вплоть до вспышки коронавирусной инфекции в 2020 году. От испанки погибло несколько процентов населения земного шара — больше, чем за две мировые войны, — а власти всех стран продемонстрировали свою беспомощность. Некоторые из них делали что могли: в Сан-Франциско, например, были введены драконовские санитарно-гигиенические правила, запрещавшие рукопожатия и обязывавшие носить маски в общественных местах. Джон Райл[73] отмечает, что благодаря этим мерам «в первый год пандемии в Сан-Франциско было зарегистрировано лишь несколько тысяч умерших», но добавляет, что «в других регионах, включая Европу, потери были намного выше. На Аляске, в Центральной Африке и Океании с лица земли были стерты целые сообщества». И добавляет:

Статистически пандемия испанского гриппа 1918–1919 годов была величайшей природной катастрофой после Черной смерти[74], и все же она исчезла из массового сознания человечества. В отличие от непосредственно предшествовавшей ей войны испанка почти не оставила следа в современной литературе, да и документальных исторических свидетельств практически не сохранилось. Один из немногих ее летописцев утверждал, что «испанская госпожа» не вдохновила человечество на создание песен, легенд или произведений изобразительного искусства[75].

Почему же эпидемия испанки не оставила в истории сколько-нибудь заметного культурного отпечатка? Где великие романы и фильмы об этой ужасающей глобальной катастрофе? Ответ, возможно, следует искать в контексте. Первая мировая война способствовала распространению инфекции в результате массового перемещения миллионов людей — военнослужащих и беженцев — по земному шару. Более того, она завладела умами и воображением людей в послевоенном мире так, как это не удалось испанке. Война дала нам героев и антигероев, врагов с узнаваемыми лицами, противников, с которыми мы могли сразиться. Эпидемия же не оставила нам ничего подобного.

Коллективная амнезия закончилась в 2020 году с распространением нового вируса — COVID-19. Во время повсеместного локдауна в нашу жизнь буквально ворвалась многовековая история вируса гриппа и гриппоподобных патогенов, и людям пришлось пересмотреть свой взгляд на эпидемиологию. Наша жизнь в корне изменилась на фоне психологического стресса в связи с болезнью и смертью близких, а также разрушения привычного уклада из-за самоизоляции, которая в кратчайшие сроки трансформировала человеческие сообщества.

Еще слишком рано говорить о том, как коронавирус повлияет на наше многовековое увлечение сюжетом о конце света. Но он уже демонстрирует важнейшую истину о человеческих существах: мы — это наши взаимодействия с другими людьми, то есть дружеские и сексуальные связи, общение на работе и в социальных сетях, семьи и друзья, а также добрые дела, которые мы совершаем для незнакомцев. Затворники и анахореты — исключение из правила. Наше существование сплетается из огромного множества тесных связей, которые нужны нам, чтобы адаптироваться в обществе, чтобы сострадать, любить и даже чтобы просто говорить. Эта сеть связей определяет нас, однако при этом она же является условием существования инфекционной болезни — не просто потенциального заражения определенным микробом или вирусом, но и его распространения по всему миру.

И это самое важное. Наше понимание механизмов инфекционных болезней и достижения медицины делают мрачные предсказания пессимистов от научной фантастики все менее и менее правдоподобными. Никакая инфекция не убьет 4999 из каждых 5000 человек, ведь, как мы видели, даже если общее количество погибших велико, то показатель смертности, скорее всего, окажется весьма низким[76]. Конечно, я пишу эти строки в разгар пандемии COVID-19 и судьба может еще посмеяться надо мной, но тем не менее инфекционная болезнь сама по себе не сможет привести к концу света. Однако постковидный мир несомненно будет другим, возможно, кардинально по сравнению с прошлым. Мы освоим новые формы социального взаимодействия — дистанцированно, удаленно, в масках, в более разобщенных маленьких ячейках. Зараза вряд ли уничтожит мир, но она может положить конец миру, каким мы его знали.

Глава 4. Эпоха машин: неуправляемые технологии

В 1958 году в Соединенных Штатах вышел роман-бестселлер «Красная тревога» Питера Джорджа. В нем американский генерал-параноик Квинтен начинает ядерную войну против Советского Союза. Правительства США и СССР всеми силами пытаются вмешаться, но он, единственный в мире знающий коды отмены операции, кончает жизнь самоубийством. В итоге все бомбардировщики, кроме одного, удается развернуть, но разрушение любого советского города неминуемо должно привести к глобальной войне. Отчаянно стараясь предотвратить катастрофу, президент США предлагает советскому руководству в обмен разрушить Атлантик-Сити.

Совсем не удивительно, что после применения ядерного оружия в Японии и последующей гонки вооружений между США и СССР умы людей занял ядерный апокалипсис. Атомная бомба наглядно иллюстрирует потенциальную возможность самоуничтожения человечества и показывает, что человеку не стоит доверять те разрушительные технологии, которые он сам и создал.

Успех романа «Красная тревога» породил волну подражаний — например, книгу Юджина Бёрдика и Харви Уилера «Гарантия безопасности» (1962), в которой ядерная атака на Советский Союз начинается, когда гражданский авиалайнер принимают за вражеский военный самолет. Американские бомбардировщики уже невозможно отозвать, и, хотя большинство из них сбиты советским ПВО, один все же остается невредимым и берет курс на Москву. Президент США звонит советскому лидеру и обещает собственными силами разрушить Нью-Йорк, чтобы компенсировать ущерб и избежать тотальной войны.