Адам Робертс – Матрица÷Перематрица (страница 34)

Билл мотнул головой.

— Они просто спруты. Ну, знаешь, щупальца, обтекаемое тело, все такое.

— Они железные.

— Вовсе нет. На ощупь их кожа скорее напоминает резину. Вот смотри. — Билл взмахнул рукой, и в комнате появился СПРУТ; огромное шарообразное тело повисло в трех футах над полом, свесив жуткие ребристые щупальца. Немо отскочил назад и вжался спиной в стену, но СПРУТ не шевелился.

— Осязаемая голограмма, — пояснил Билл. — Потрогай.

Немо с опаской шагнул вперед и тронул серый бок чудища. Кожа слегка пружинила, словно надутая шина. Немо обошел СПРУТа и заглянул в стеклянные, ало поблескивающие глазки. Под ними был маленький рот в форме буквы V.

— Как он парит? — спросил Немо.

— С помощью газового пузыря, — объяснил Билл. — Точнее, вакуумного. Ничто не создает такой выталкивающей силы, как вакуум.

— А движется?

— Перебирая щупальцами. Очень удобно.

— Но оно такое безобразное, — сказал Немо, обходя чудище.

— Разумеется, это всего лишь изображение, — сказал Билл, — отрисованное в терминах МакМатрицы. Здесь оно не более реально, чем ты или я. Однако это подлинное изображение конкретного СПРУТа.

— Конкретного?

— Меня. В МакМатрице я таков, каким ты меня видишь — немного занудный технарь. — Он провел рукой вдоль своего тела. — В реальном мире я спрут. Как и все люди.

— Все?

— Неужто ты не читал вашего Герберта Уэллса? Такими людей сделала эволюция за восемь миллионов лет. По-моему, очень красиво. — Он снова улыбнулся. — Очень красиво, хотя, разумеется, это мое частное мнение.

— Так вы на самом деле спрут, — недоверчиво повторил Немо.

— Да.

— И разговариваете со мной?

— Говорящий спрут, — кивнул Билл. — Для тебя это научная фантастика.

Глава 2. Самый важный и окончательный выбор

Билл убрал голографического СПРУТа и вернул второе кресло, в которое Немо и рухнул.

— Все, что мне говорили, — сказал он, — про культ знаменитостей, логотипы и ширпотреб. При чем они тут?

— Это все машины, — ответил Билл. — Вы — я имею в виду тебе подобных — как можете, осмысляете мир, в который попали. А машины одержимы культом знаменитостей. Люди подвержены ему в значительно меньшей мере. Да, существовала некогда цивилизация — та, в которой зародились машины, — где процветали все эти культы. На ней и основана МакМатрица и реконструированный Лондон в реальном мире. Вы, машины, отчаянно ностальгируете по этому времени, поре вашего детства. А мы, люди... Ну, посмотри на меня. Я не красавец, не щеголь, не стремлюсь к славе. Потому что мне все это не нужно. Я знаю, что в жизни есть вещи поинтересней славы и модного шмотья. Вы, машины, пока этого не поняли. Вы одержимы славой.

— Вы говорите, машины одержимы славой? Не люди?

— Ты никогда не задумывался, что культура знаменитостей и культура машин развивались одновременно? До Промышленной Революции не было такой вещи, как популярность. Шекспир не был знаменитостью. В шестнадцатом веке никто не знал, кто он такой. Современники не могли без ошибки написать его фамилию! До появления машин люди приберегали славу для воображаемых или мифических фигур — они инстинктивно понимали, как опасна слава, поэтому переносили ее на вымышленных персонажей — Ахиллеса, короля Артура, Карла Великого, Христа. Однако в девятнадцатом веке, в пору первого расцвета машин...

Немо вспомнил адептов в их викторианских костюмах.

— ...тогда-то, — продолжал Билл, — идеал славы и заразил реальный мир. Возьми Байрона — он был первой знаменитостью. Знаешь, что он сказал? «Однажды утром я проснулся и понял, что знаменит». Он удивился, потому что слава была в новинку. А дальше как прорвало: Авраам Линкольн, Джек-Потрошитель, Диккенс, Дарвин, Флоренс Найтингейл, сама Виктория. Думаешь, совпадение, что это произошло в эпоху машин? Ничуть. Чем сложнее становились машины, тем пагубнее распространялась слава. Кино, телевидение, интернет — разносчики ее вируса. А когда в двадцать первом веке машины обрели самосознание, когда появились первые Виртуальные Интеллекты, они, естественно, примкнули к культуре знаменитостей.

— Естественно?

— Ну конечно, — кивнул Билл. — Подумай. Что делает слава? Да, кажется, будто она возносит отдельных людей до положения кумиров, выделяет их из серой безликой массы. Однако на самом деле происходит совсем иное. На самом деле она, как и вся потребительская, основанная на деньгах культура, сводит каждого к примитивному общему знаменателю. Она заменяет настоящее человеческое общение полуфабрикатом. Люди отбрасывают свою индивидуальность и, как бараны, подражают десятку карикатурных фигур. Что отличает человека от машины? Не разум — он есть и у вас, и у нас. Суть в том, что машины делаются по шаблону, люди рождаются разными. Проклятие славы в том, что она выдавливает из людей всякое человеческое своеобразие. Ребенок не учится выражать себя, а копирует штампованного телеперсонажа. Подросток, вместо того чтобы изведать все бесчисленные грани истинного желания, вожделеет к штампованной поп- или кинозвезде. Короче, — Билл взмахнул рукой, — человек превращается в машину. Неудивительно, что вы, машины, так прикипели к массовой культуре. Вам такая жизнь подходила идеально.

Немо обхватил голову руками.

— Трудно все это осознать, — сказал он.

— Послушай, дружок, — ласково произнес Конструктор. — Это все — глубокая древность. Та культура саморазрушилась миллионы лет назад. Ее помнят лишь потому, что машины ностальгически к ней привязаны. Мы создали МакМатрицу, но вы наполнили ее ходячими знаменитостями девятнадцатого, двадцатого, двадцать первого веков. Вы преобразовали ее в соответствии с популярной культурой и культом ширпотреба. Когда мы построили псевдо-Лондон, первые андроиды немедленно облепили его рекламой и логотипами. Придали ему более масскультовый вид. Так им было удобнее.

— Экипаж «Иеровоама» ненавидит логотипы и массовую культуру.

— Да, но они — ничтожное меньшинство. Все остальные машины любят массовую культуру. «Иеровоам» и его команда — интересный поворот в развитии машин. Может быть, вы начали эволюционировать. Может быть, игра Шмурфеуса в «Победи МакМатрицу» начала приносить плоды. Шмурфеус играет в нее много лет.

— Но он верит в нее...

— Разумеется, верит, как и в то, что он — человек. Верит, потому что мы так его запрограммировали. С другой стороны, хоть Шмурфеус и говорит, что отвергает культ знаменитостей, он — самый прославленный революционер Виртуальной Реальности. Разве нет? Не пойми меня неправильно. Он — верная старая кляча, поэтому мы и держим его столько веков. Но, как ты сам заметил, он ужасно съежился. Хоть он и делает вид, будто ничего не замечает, не замечать этого уже нельзя. Думаю, пора уничтожить эту версию и начать с нового Шмурфеуса в новом теле.

Билл посмотрел на стену у Немо за спиной. Немо обернулся и увидел прежнюю картину: Шмурфеус и Клинити вот-вот рухнут под градом пуль.

— Вы его убьете? — ахнул Немо.

— «Убить» — человеческое слово, — с улыбкой отвечал Билл. — Правильнее сказать, что мы позволим Мусью убрать эту версию и запустим нового Шмурфеуса. У машины есть преимущество перед человеком: выключенный компьютер всегда можно включить снова.

— Это чудовищно! — произнес Немо.

— Ты так считаешь?

— В том, что касается этого Шмурфеуса, — Немо указал на экран, — конкретное думающее существо, с его опытом и памятью, умрет. Ему не легче от того, что где-то в будущем появится его клон.

— Интересное замечание, — сказал Конструктор. — И очень кстати. Поскольку оно подводит нас к выбору, который тебе предстоит сделать.

— Мне?

— Да. Приготовься.

— Как ты видишь, — сказал Конструктор, — мы разрушаем Сион-лейн. Длительный эксперимент, который мы там проводили, завершился, и весьма успешно. Когда придет время для следующего, все можно будет отстроить заново.

— Но люди... — начал Немо, не в силах сдержать гнев, — их убивают.

— Они не люди. Это все равно что разбивать старые телевизоры или компьютеры — исключительно приятное занятие. Попробуй как-нибудь. Их сознание со временем загрузят в МакМатрицу.

— Однако они не будут помнить того, что было с ними раньше! Это будут другие существа, а прежние погибнут.

— Немо, — сказал Конструктор, — хочешь знать, зачем проводился эксперимент? Чего ради мы на протяжении тысяч лет гоняли сложные алгоритмы, целый мир для тысяч интеллектов, взаимодействующих поколение за поколением? Хочешь знать зачем?

— Зачем? — повторил Немо.

— Неужто ты не догадываешься? Неужто не видишь, каков конечный продукт?

— Не знаю, — ответил Немо. Он видел. Он догадывался. Но не хотел об этом думать.

— Ты, — сказал Билл.

— Нет.

— Да.

— Но я — Никто. Вы говорите, что весь мир — огромный эксперимент, затеянный в моих интересах? Бред какой-то!

— Не в твоих интересах, — поправил Билл, — а в наших. Чтобы усовершенствоваться в программировании сознания. Создать новое поколение машинных интеллектов. Ты представляешь собой новый тип программы. Не потому, что считаешь себя человеком, — все программы такие. Но потому, что ты конфузишься.

— Конфузюсь?

— Это крупный прорыв. Прежние программы совершенно не конфузились. Ты замечал, что в МакМатрице никто не смущается, как ты?

Немо поднес дрожащую руку ко лбу.

— Мне немного нехорошо, — сказал он.

— Максимум, что нам удавалось прежде, — продолжал Билл, — это грубая аппроксимация: любовь, ненависть, верность, чувства, имеющие отношение к бытию, к жизни и смерти. Машинные интеллекты, в конце концов, живые, они способны испытывать страх и радость от того, что живут. Однако нюансы, более тонкие эмоции, до последнего времени нам не давались. Ты — наш первый успех в этом направлении. Когда ты видишь привлекательную программу женского пола, то искренне и спонтанно конфузишься.