Адам Нэвилл – Новые страхи (страница 27)
И теперь она находилась здесь, лицом к лицу с тем, каким в реальности был он в коттедже и на лодочном дворе. Угловатая красота и небрежное очарование, безжалостная движущая ею энергия и неожиданно возникающие вокруг нее стены. Она могла бы стать его следующим завоеванием, или он ее, если бы он не занимал неожиданное, необсуждаемое пространство, станину, которую построил Брюс.
Она совершенно не знала, что думать и чувствовать. Мне неприятно было видеть ее в таком смятении, такой запутавшейся там, где она должна была чувствовать себя увереннее всего. Я не мог придумать иного решения, чем то, к которому еще прежде пришел Брюс, прожить с парнем остаток моей жизни и посмотреть, не станет ли это своего рода побудительным аргументом для нее.
Сейчас я посадил ее на перевернутый барабан для кабеля и с угодливым поклоном вручил ей потерянный сапог. Она знала, что Джош смотрит, что занесенная им колотушка замерла в воздухе, что работа стоит.
– Эй, Золушка, – крикнул Джош. – Оставишь туфельку и уедешь?
– Что тебе сказать… Все у меня идет наперекосяк. Он даже не мой прекрасный принц. – Она слегка подчеркнула «мой». Благослови ее господь, она действительно старалась. Она могла осуждать нас обоих, но изо всех сил старалась этого не показать. По крайней мере, ему.
Надев сапог, она подошла посмотреть, как идет работа, и восхититься тем, какими ровными получаются у него сгибы.
– Но поплывет ли она, когда будет готова? Одно время нас учили в школе делать кораблики, но они больше походили на баржи. Они держались на плаву. Их можно было нагрузить бусами и прочим. Но, если перегрузишь, тонули.
– Думаю, эта поплывет, – сказал он. – Суда можно делать хоть из бетона, так что медь подойдет. По-моему, она первым делом превратится в черепаху. Паруса и мачты поднимут центр тяжести, видишь, а киля, чтобы не опрокинулась, нет. Разве что балласт добавить в корпус, но тогда наверняка все равно утонет.
– Хорошо, что в море не пойдет. Или вообще куда-нибудь.
– Это верно.
Он оставил модель на брезенте, встал и потянулся – медленно, основательно, как разбуженная кошка, с порочной неспешностью, и улыбнулся мне через лодочный двор. Весь – практицизм и целеустремленность. Задел при этом Роуан, но это случайно. Если Джош и знал о ее чувствах, то это знание его не тревожило. И не остановило его.
О боже милостивый, он так напоминал мне меня самого. Иногда напоминал слишком сильно. Молодой человек, сознающий свою власть и при этом беспечный, небрежный с нею, желающий отдать ее. Желающий отдать все это в обмен на что? На жизнь, на компаньона, на судно, на родной дом. Все, что я получил от Брюса, я отдал оптом, одной упаковкой. Если только такая упаковка существовала отдельно от нас, и мы пока просто исполняли роли, каждый по очереди произносил свою реплику. Иногда мне казалось, что нас просто использовала какая-то сила, находившаяся вне нас, получившая нужную форму, чтобы удерживаться на месте безымянной неизбежностью. Я был им. Он будет мной. Мы оба будем Брюсом, в конце концов, пеплом в урне. Уроки выучены. Уроки пройдены. Обязанность кого-то другого.
В небе произошло какое-то движение. Сначала я подумал, что это летят поздние скворцы, одновременно поворачивая к ночевке на уступах утеса, и последний свет солнца отражается от их крыльев. Роуан и Джош, сосредоточившись на своего рода неловкой
– Эй, смотрите-ка, смотрите…
Они обернулись и подняли головы как раз в тот момент, когда я охотно взял бы эти слова обратно и сказал бы:
– Нет, не смотрите, вам лучше этого не видеть…
В темноте неба снова невозможно, непреодолимо висело его лицо. Не в том дело, что оно просто скользило по подсвеченному снизу облаку, каждый из нас видел одно и то же. Парейдолия. И каждый из нас знал, чье это лицо. Двое из нас знали этого человека лично. Джош знал его по фотографиям, но этого оказалось достаточно, чтобы придать озадаченную определенность его голосу.
– Это… это… – Он не мог закончить предложение, несмотря на определенность в голосе, и начал новое: – Это что, должно приводить в трепет или как? Вон там было что-то похожее на Брюса?
Джош стоял рядом со мной, хоть я и не видел, как он подошел. Роуан так же внезапно оказалась с другой стороны от меня, взяла меня за руку и прижалась к ней без намека на взрослую стеснительность.
– Правда, – сказала она. – Ведь правда?
Да и нет. Лицо не приводило в трепет. А если и приводило, то не так, как имел в виду Джош. Портрет, как взгляд искоса, выписанный сумерками, облаками и домыслом, но не случайность и существующий не только в наших головах. Если Джош, никогда не видевший Брюса, не сомневался, если Роуан, знавшая и любившая его, не сомневалась, насколько же тверже был уверен я, знавший и любивший его, проживший с ним тридцать лет? Все мы смотрели вверх и видели облака, разорванные ветром, первые бледные звезды в сгущавшемся мраке, и не видели никаких намеков на лицо. Вот так.
– Идемте, ребята. Вы знаете, он не сводил с меня глаз. Разве после смерти должно быть иначе?
Шутка показалась неуместной, как фальшивая нота, но что я мог поделать? Я помедлил, опасливо посмотрел вверх, затем взял каждого из них за плечо и развернул. Иногда необъяснимое слишком велико, чтобы бросить ему вызов, чтобы в нем усомниться и проявить по отношению к нему любопытство. Приходится просто принять реальность этого религиозного опыта и затем уйти.
Трудно было повернуться спиной к нему, но мы могли, по крайней мере, оставить позади море. Буквально в десяти шагах впереди находилась мастерская с приотворенной дверью, в которой уже горел свет.
Со времен моей дикой юности своим домом и убежищем я в первую очередь считал мастерскую, а не коттедж. Я спал в ней чаще, чем в других местах, устроив себе гнездо из одеял, и мои сны отдавали запахом стружек и дизельного топлива. Проснувшись поутру, я заваривал себе кофе на керосиновой печке, точил инструменты на оселке и кричал приветствия друзьям, проезжавшим мимо на моторных лодках вслед за косяками скумбрии и сардин. Все это время я то и дело поглядывал на тропинку: не покажется ли вдалеке коренастая фигура спускающегося на пляж Брюса.
Теперь в мастерской новый пол под новой крышей и нормальный водопровод, есть электричество. Настоящая кровать для Джоша, или для меня, или для нас обоих, когда так и не удается уйти домой. При всем том, в сущности, это все та же мастерская, имеющая все ту же долгую историю. Даже запах керосина до сих пор не выветрился. Возможно, это только кажется, как и далекая фигура, знакомой походкой спускающаяся по тропинке на пляж. Я, пожалуй, нахожу утешение в этих мгновениях, думая, что он по-прежнему следит за моей работой. Особенно когда оборачиваюсь, вглядываюсь и, конечно, его нет. Он по-прежнему мертв, а я все никак не могу в это поверить. Может ли он дать мне лучшее утешение, чем эти случайные напоминания о том, что я действительно могу обходиться без него.
Но сейчас это не утешение. Траур уже закончился, и у меня есть свой подмастерье, и этот поворот головы, который вполне можно принять за намерение отказаться от нас. И здесь же Роуан, вечная колючка, заноза, стена между нами в пространстве, где не должно быть ничего. И теперь в небе его лицо, и оно не означает никакого утешения. Что-то другое, что-то большее, но, по-видимому, не выражение гнева и не предъявление своих прав на собственность или смерть.
Но мы все трое здесь, под моей крышей – моей, теперь моей! – отрезанные от света неба, от его взгляда. Окно мастерской не выходит на стапель и море. В этой стене только дверь. Окно выходит на реку и дорогу.
Как раз когда я заводил их в мастерскую, Джош посмотрел назад, ахнул, извернулся и выскользнул наружу. Я обернулся, хотел догнать его, но меня охватила нерешительность в дверном проеме, где с одной стороны от меня оказалась Роуан, а с другой Джош. Догнать или остаться на месте, он или она? Невозможно выбрать, и потом я подумал, слава богу, что в этом выборе не было необходимости, ибо Джош, едва выйдя, сразу же вернулся.
Он схватил с бетона «Лодку, плывущую в никуда» и крепко держал ее под мышкой.
– Если эта штука на небе означает шторм, – сказал он, смеясь и пожимая плечами, – я не оставлю ее приливу.
Люди так и думают. Все мы. Это то, что делает меня моряком. Вот почему, когда собирается непогода, я рад ста милям воды между собою и ближайшей землей. Потому что опасностью грозит узкая зона, где океан встречается с берегом. Волна зарождается в глубине и ударяет в землю, и помоги вам Боже, если вы оказались между молотом и наковальней. Вот почему мы стоим и смотрим в море, почему строим маяки, волнорезы и пирсы, вот почему в тумане звучат сирены.
Иногда следует взглянуть и в другую сторону. В сторону суши, где все определено, надежно и разумно. Где структуры имеют вес и определенность, где фазы луны не оказывают никакого воздействия, где ветер и дождь должны усердно поработать вместе, чтобы привести к незначительным разрушениям. Где легко забыть, что все – от вершины горы до нижней точки равнины – устроено так, чтобы направить воду и связанные с нею неприятности в море.