Адам Кучарски – Законы эпидемий. Как развиваются и почему прекращаются эпидемии болезней, финансовые кризисы, вспышки насилия и модные тренды (страница 36)

Почему так трудно добиться того, чтобы идеи распространялись от человека к человеку? Одна из причин в том, что люди редко бывают одновременно восприимчивыми и влиятельными. Если кто-то транслирует идею большому числу восприимчивых людей, это не значит, что они передадут ее дальше. Кроме того, многое зависит от структуры наших взаимодействий. Если финансовые сети дисассортативны – каждый крупный банк связан с большим количеством мелких, – то соцсети, объединяющие людей, обычно имеют другую структуру. Судя по всему, в самых разных сообществах, от деревенских общин до фейсбука, популярные люди часто объединяются в социальные группы с другими популярными людьми[353]. Это значит, что если мы выберем в качестве целевой группы несколько популярных персон, то сможем добиться быстрого распространения идеи по сарафанному радио – но, скорее всего, лишь на ограниченном участке сети. Таким образом, инициирование множества вспышек по всей сети может оказаться эффективнее, чем попытка выявить самых влиятельных людей в сообществе и опереться на них[354].

Уоттс заметил, что люди склонны смешивать разные теории об инфлюенсерах. Некоторые утверждают, что нашли скрытых агентов влияния – таких, как продавец в эксперименте Милгрэма, – и использовали их для распространения идей. Но в действительности они просто проводили кампанию в СМИ или платили знаменитостям за рекламу продукта в интернете и по большому счету не использовали сарафанное радио. «Люди случайно или намеренно соединяют разные теории, чтобы скучное звучало интересно», – говорит Уоттс.

Споры вокруг инфлюенсеров указывают на необходимость понять, как действует на нас информация в интернете. Почему одни идеи мы принимаем, а другие нет? Среди множества причин можно назвать конкуренцию: мнения, новости и продукты борются за наше внимание. Тот же эффект наблюдается и при биологическом заражении. Патогены, вызывающие такие болезни, как грипп и малярия, представлены множеством разных штаммов, которые постоянно конкурируют за восприимчивых людей. Почему же какой-нибудь один штамм не становится доминирующим? Вероятно, отчасти это связано с нашим социальным поведением. Когда люди объединяются в сплоченные группы с некими границами, это позволяет большему количеству штаммов существовать в пределах одной популяции. По сути, каждый штамм может найти себе территорию и избежать постоянной конкуренции с другими[355]. Такие социальные взаимодействия также объясняют огромное разнообразие идей и мнений в интернете. Сообщества в соцсетях часто формируются вокруг одинаковых взглядов – от политических пристрастий до конспирологических теорий[356]. Это создает почву для существования «эхо-камер», внутри которых люди редко слышат мнения, не совпадающие с их собственным.

Одно из самых активных сообществ в интернете – движение антипрививочников. Этих людей объединяет популярное, но необоснованное убеждение, будто комбинированная вакцина против кори, паротита и краснухи (вакцина MMR) вызывает аутизм. Источником слухов послужила вышедшая в 1998 году научная статья Эндрю Уэйкфилда. Выводы, изложенные в статье, впоследствии были опровергнуты, сама публикация – отозвана, а Уэйкфилда исключили из медицинского реестра Великобритании. К сожалению, британские СМИ успели подхватить и распространить заявления Уэйкфилда[357]. Это привело к падению уровня вакцинации MMR, что через несколько лет, когда непривитые дети стали поступать в многолюдные учебные заведения, стало причиной нескольких серьезных вспышек кори.

Если в Великобритании в начале 2000-х широко распространялись слухи о вакцине MMR, то по другую сторону Ла-Манша СМИ транслировали иные новости: французские издания строили догадки по поводу недоказанной связи между вакциной от гепатита В и рассеянным склерозом. Не так давно в японской прессе появились негативные отзывы о вакцине против вируса папилломы человека, а в Кении возродились слухи двадцатилетней давности об опасности прививки от столбняка[358].

Скепсис в отношении медицины возник не вчера. На протяжении столетий многие люди не доверяли методам профилактики заболеваний. Еще до того, как в 1796 году Эдвард Дженнер изобрел вакцину от оспы, для снижения риска заболевания использовался метод вариоляции, изобретенный в XVI веке в Китае. Суть его заключалась в том, что здоровых людей прививали содержимым пузырьков или корочек больных оспой, чтобы вызвать легкую форму заболевания и сформировать иммунитет к вирусу. Процедура была небезопасной – погибало около 2 % привитых, – но в целом значительно снижала смертность от оспы, которая обычно составляла около 30 %[359].

В XVIII веке вариоляция стала популярна в Англии, но был ли оправдан связанный с нею риск? Французский писатель Вольтер отмечал, что европейцы считают англичан, использующих этот метод, глупцами и сумасбродами: «Глупцами – потому что они прививают оспу своим детям для того, чтобы помешать им заболеть этим недугом; безумцами – потому что они с легким сердцем заражают своих детей неизбежной страшной болезнью с целью предотвращения сомнительной беды». Он также писал, что критика была взаимной: «На это англичане в свою очередь возражают: “Все европейцы, кроме нас, – трусы и извращенцы; трусы они потому, что боятся причинить малейшую боль своим детям, извращенцы же потому, что дают им в один прекрасный день умереть от оспы”»[360]. (Сам Вольтер, переболевший оспой, поддерживал английский подход.)

В 1759 году математик Даниил Бернулли решил положить конец спорам. Чтобы понять, превышает ли риск от заражения оспой риск от вариоляции, он создал первую в истории модель эпидемии. Исходя из закономерностей передачи оспы, Бернулли подсчитал, что вариоляция увеличит ожидаемую продолжительность жизни в том случае, если риск от процедуры не будет превышать 10 %; и это условие выполнялось[361].

С современными вакцинами все гораздо проще. С одной стороны, у нас есть почти полностью безопасные и эффективные вакцины, такие как MMR; с другой стороны – смертельно опасные инфекции вроде кори. Таким образом, участившиеся отказы от вакцинации – это роскошь, ставшая побочным эффектом жизни в тех регионах, где благодаря прививкам в последние несколько десятилетий подобных болезней практически не было[362]. Исследование, проведенное в 2019 году, показало: в европейских странах уровень доверия к вакцинам гораздо ниже, чем в Африке и Азии[363].

Традиционно слухи о вакцинах разнились от страны к стране, но из-за растущего числа связей в цифровом мире ситуация меняется. Информация теперь быстро распространяется в интернете, а возможности автоматического перевода помогают мифам о вакцинации преодолевать языковые барьеры[364]. В результате растущее недоверие к вакцинам влечет опасные последствия для здоровья детей. Корь крайне заразна, и поэтому для предотвращения вспышек должно быть вакцинировано не менее 95 % населения[365]. В тех местах, где идеи антипрививочников успешно распространяются, мы наблюдаем вспышки болезни. В последние годы в Европе от кори умерло несколько десятков человек, хотя более широкий охват вакцинацией позволил бы избежать этих смертей[366].

Деятельность подобных движений привлекла внимание к возможности существования эхо-камер в интернете. Но насколько алгоритмы соцсетей изменили наше взаимодействие с информацией? В конце концов, мы разделяем взгляды своих знакомых не только в интернете, но и в реальной жизни. Может быть, картина распространения информации в сети – всего лишь проекция той эхо-камеры, которая существует за пределами интернета?

На то, какую информацию мы узнаем из соцсети, влияет три основных фактора: поделился ли той или иной публикацией кто-то из наших контактов; появилась ли она в нашей ленте; перешли ли мы по ссылке. По сведениям Facebook, на потребление информации влияют все три фактора. В 2014–2015 годах специалисты по анализу данных компании проанализировали политические взгляды пользователей из США и выяснили, что люди видят в соцсети мнения, схожие с их собственным, гораздо чаще, чем это происходило бы, если бы они выбирали друзей случайным образом. Из всего контента, который публикуют друзья, алгоритм соцсети (который определяет, что появится в новостной ленте пользователя) отфильтровывает еще 5–8 % публикаций, где высказываются политические взгляды, не совпадающие со взглядами пользователя. А из всего контента, который видит в ленте конкретный человек, этот человек с наименьшей вероятностью откроет тот, который противоречит его политическим убеждениям. Кроме того, пользователи гораздо чаще открывают публикации, появляющиеся в верхней части ленты, что отражает степень конкурентоспособности контента. Все это означает, что если в фейсбуке действительно существуют эхо-камеры, то они начинаются с выбора друзей, а затем подкрепляются алгоритмом формирования новостной ленты[367].

А что насчет информации, которую мы получаем из других источников? Она так же поляризована? В 2016 году исследователи из Оксфорда, Стэнфорда и подразделения Microsoft Research проанализировали историю просмотров веб-страниц 50 тысяч американцев. Выяснилось, что контент, который люди просматривают в соцсетях и на поисковых страницах, обычно более поляризован, чем тот, который они видят на любимых новостных сайтах[368]. Тем не менее соцсети и поисковики знакомят людей с более широким диапазоном мнений. Возможно, контент в них сильнее идеологизирован, но пользователи также чаще видят здесь мнения оппонентов.