Адам Хлебов – Скорость. Назад в СССР (страница 7)
После довольно длинного участка, который можно было назвать прямым серпантин снова начал петлять.
Когда я выехал на спуск, повернув на очередной шпильке, то сразу почувствовал неладное.
Слева на обочине перед следующим поворотом стояли люди в камуфляжной форме за Тойотой. Это был большой пикапом Тундра.
Стоя за машиной, снайпер почти лег грудью на капот на расположил на нем винтовку. Линза ее оптики и дульный срез были направлены в мое лобовое.
Я тут же резко наклонил свое тело на правое пассажирское сидение. Можно сказать — упал. В следующее мгновение пять пуль подряд разорвали подголовник моего кресла, где миллисекунду назад находилась моя голова.
Испоганили лобовое и попортили дорогую кожу, суки! Пока Кот летел по прямой я примерно чувствовал, сколько остается до поворота.
Перед самым маневром я резко дал рулем вправо, дернул «гидроручник» и выправил положение своего тела — я выпрямился и снова сидел за рулем.
Я входил в поворот по внешнему радиуса, а Тойота Тундра оказалась слева и чуть сзади. Теперь ему стрелять не с руки.
Мой расчёт бы оказался верен, если бы не одно но… Из-за поворота навстречу появилась морда Пежо 206.
Маленькая машинка с двумя молодыми женщинами туристами на переднем сидении. На заднем я разглядел годовалого ребенка в детском кресле.
Но самое ужасное — я почувствовал, что при любом даже легком касании, Кот столкнет Пежо в пропасть. Никакого просвета. Нигде.
Руки будто бы сами приняли решение, я рванул руль влево и вылетел с трассы в обрыв. С момента выстрелов прошло не более двух секунд.
Вот и я теперь превратился в «инфоповод». Шикарный Листе Стелс с простреленным лобовым и улетевшим в пропасть — такую жирную картинку не упустит ни одна говорящая голова.
В то мгновенье, когда я пробил заграждение и полетел вниз ущелья мне пришла смска. Я увидел на экране парящего в салоне смартфона часть сообщения. Передача материалов с Домодедово состоялась. Моими последними словами, произнесенными вслух была фраза:
— Значит все было не зря. Еще встретимся, Ваха…
Помните: при любых обстоятельствах
главное — запас по высоте. Его всегда можно
превратить в скорость. А вот скорость в высоту
— уже нет. Ну а хуже всего — это когда ни высоты, ни скорости.
Виктор Пелевин.
— Аааа! Черт побери! Каналья! Блин!
Машина, слетев с эстакады на полной скорости, кувыркалась, переворачивалась и скакала по кочкам. Какая-то неведомая сила подбрасывала ее, словно шарик от пинг-понга.
Когда она опрокидывалась на левую сторону я, находясь в водительском кресле, инстинктивно пытался поймать хоть какую-то точку опоры и опереться о землю левой рукой, но упирался в защитную решетку на окне.
И дай Бог здоровья тому, кто поставил ее на «четыреста двенадцатый» москвич — иначе я, восемнадцатилетний, «гений», угнавший гоночный автомобиль, уже лишился бы руки без нее.
Страх сковал мою волю, потому что я понимал, что натворил такое, что исправить невозможно.
Бляха-муха, что я наделал. Очень стремно. Сердце замирало перед каждым новым ударом. И я невольно зажмуривался.
Машина продолжала совершать невообразимые кульбиты и только вварной каркас безопасности в салоне, состоящий из бесшовных труб соединенных треугольниками и диагоналями, не давали страшной энергии ударов расплющить кузов в лепешку.
В какой-то момент Москвич подбросило, дважды перекрутив в воздухе, а потом он рухнул на крышу и замер.
В момент падения, едва кузов железного коня прикоснулся к земле, инерция и сила притяжения толкнула мое тело вниз и я очень сильно долбанулся затылком.
Хоть на мне был мотоциклетный шлем, я тут же вырубился. А дальше темнота.
Очнулся я в больнице. Я пока еще не понимал, как и куда я попал. Осмотревшись по сторонам, я увидел, что рядом еще несколько других пациентов лежит: две женщины и трое мужчин.
Больные были огорожены друг от друга ширмами, но все равно всё было видно. Это было не совсем удобно, да и непривычно, как-то.
Похоже, что это реанимация. Я никогда не был до этого момента в реанимации. Особый запах медучреждения ни с чем не спутаешь. Специфический, ничем не выветриваемый.
Не могу сказать, что он вызывал у меня неприятные чувства — скорее наоборот. Пахло стерильностью, медицинскими бинтами и лекарствами.
Это запах кварцевания.
Я где-то читал, что в нашей медицине кварцевые лампы для обработки и дезинфекции помещений используются с пятидесятых годов.
Мой дом находился недалеко от родильного отделения и я часто по вечерам наблюдал со своего балкона за синеватым свечением в окнах.
Ультрафиолетовые лучи уничтожают болезнетворные микробы, бактерии и вирусы, обеззараживают воздух, устраняют тем самым причину многих заболеваний и препятствуют их распространению.
Я посмотрел на свои руки. Они все были в ссадинах. Моя голова была перебинтована. По моему марлевая повязка закрывала часть лица.
Недалеко от моей кровати стояла девушка, довольно приятная, я бы даже сказал симпатичная и беседовала с взрослой и тучной женщиной.
Обе были одеты медицинские халаты. Девушка прижимала к груди картонную папку и что-то уточняла у собеседницы.
Она повернула голову в мою сторону, внимательно посмотрела, и заметив мои приоткрытые веки, направилась к кровати, на которой я лежал.
— Ты очнулся! Как ты себя чувствуешь? — она с улыбкой обратилась ко мне.
Я молча смотрел на нее.
— Ты меня слышишь? Если слышишь и понимаешь, то подай какой-нибудь знак.
Я дважды сомкнул ресницы. Наверно я мог бы ответить ей голосом, но что-то мне мешало.
— Прекрасно, Саша. Я твой лечащий врач Татьяна Константиновна Черчесова. Ты попал в автомобильную аварию и сейчас находишься в Первой Градской больнице Москвы. В отделении реанимации. Ты понимаешь, что я тебе говорю?
Я снова моргнул. Как потом выяснилось Татьяна Константиновна оказалась отличным врачом. Лучшим из тех что я когда-либо видел.
— Ты помнишь что с тобой произошло?
В сознании мелькнула горная дорога, машина с включенными мигалками, пробитые пулями лобовое и подголовник, а потом все растворилось. И я снова увидел перед собой лицо доктора Черчесовой.
Я хотел было покачать головой, чтобы дать понять, что не особо, что помню, но боль в шее не дала мне это сделать. Я попробовал привстать.
— Лежи, лежи. Пока тебе нужен покой, — доктор заметила, что мое лицо исказилось от боли и остановила меня, положив свою маленькую изящную ладонь на плечо, — твои родные в курсе, что ты лежишь здесь в реанимации. В первые два дня Приходила твоя мама, дежурила, но мы отправили ее домой. Пока тебя не переведут в общую палату, делать ей здесь нечего. Но она звонит каждый день интересуется.
Мама? Два дня? Если я правильно понял лечащего врача здесь лежу уже больше двух дней.
Она представила мне женщину, стоящую рядом с ней. Она оказалась старшей медсестрой.
— Если что-то будет нужно, ты не стесняйся — говори. Я на ночь пошлю к тебе медсестру.
Я хотел, что-то сострить в ответ типа того, что пока не стоит — у меня болит голова, лучше как нибудь в следующий раз.
Но снова не стал разговаривать. Губы мои слиплись, а изо рта торчала трубка аппараты искусственного вентиляции лёгких. В этот день, как потом оказалось, дежурила самая лучшая смена медперсонала.
Мы лечащий врач мне мило улыбнулась и покинула помещение реанимации. Я ещё раз огляделся и увидел что кроме старшей медсестры в отделение дежурят и ещё две её коллеги.
Они, как бабочки, кружились возле пациента, с улыбкой и ласковыми словами исполняли любое их желание, а главное быстро.
Особенно бросалась в глаза то, что бабушке-больные иногда ворчали на них, но медсёстры с неизменной улыбкой исполняли все их прихоти.
Я мысленно похвалил медсестёр: Какие же они душки и молодцы. Через некоторое время я всё-таки набрался сил и заговорил с одной из них
На мой вопрос какое сегодня число от самая моложавая медсестра ответила, что сегодня 15 июля 1978 года.