Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 62)

Я выглянул в окно. Теперь было понятно, почему Муся давала Петьке от ворот поворот.

Он был мелким и щуплым, похожим на молодого актёра Брондукова, сыгравшего Федула в «Афоне».

Я доел последний голубец, вытер рот салфеткой и подумал: вот она, настоящая казачья жизнь.

Было забавно смотреть, как почтальон Петька хорохорится, а Муся его прогоняет со двора.

Петька вроде как ревновал и выпытывал, кто у Муси в гостях. Он явно был неравнодушен к подруге Лёни.

Шансов у него ноль, но за отвагу и настойчивость я бы его наградил стопариком.

Но хозяйка была неумолима и в конце концов замахала на Петьку рушником с плеча.

Почтальон пообещал вернуться завтра, во всём разобраться и ретировался на мотоцикле.

Муся вернулась в дом.

— Добавки?

— Нет, какой там. Пошли на сеанс — опоздаем!

Мы решили сходить с ней в кино.

Тот вечер запомнился мне улыбками. Не приторно-сладкими, а тёплыми, лукавыми, как майское солнце после дождя.

Мы с Марусей шли по главной улице, и казалось, всё село высыпало на пороги — кто с вёдрами, кто с детьми на руках, кто просто так, чтобы перекинуться словом.

— Ой, парочка какая! — раздался знакомый хрипловатый голос.

— Это дядя Ваня, наш местный балагур, не обращай внимания, — шепнула моя спутница.

Тот сидел на лавке у забора, болтая ногами, и лущил семечки. — Лёнька-то где? Опять своему ГАЗону стихи читает?

Маруся важно приосанилась, поправляя платочек на плечах:

— Ага, целую поэму «Ода гаечному ключу» сочиняет! Говорит, к вечеру допишет…

Из-за плетня выглянула тётка, вся перемазанная в муке:

— Вань, да ты бы лучше за женой присмотрел! Она у тебя вчера с подругами в клуб собралась, а ты тут как сирота казанская.

— Да я-то ничего, присмотрю, — ответил дядя Ваня, — вот Лёньке-то не позавидуешь! Пока он свои детали точит, его Маруся с новым кавалером по кинотеатрам гуляет! А моя-то чай с подругами в клуб идёт.

Клуб «Родина» встретил нас уютным гомоном. В фойе у кассы толпились люди в очереди за билетами.

— Куда прешь! Колька, вас здесь не стояло!

— Ты чё? Я раньше тебя пришёл.

Внутри меня ждал сюрприз.

Билетёрша, строгая, но добрая женщина, качая головой, гаркнула:

— Ну-ка тише, молодёжь!

У касс волшебным образом воцарилась тишина.

— Сашок, проходи с Марией без билета! — крикнула Тома Петровна, подмигивая.

— Это за что такая честь? — спросили в толпе.

— За то, что в районе лучшие фильмы для нас добыл! Директор велела выписать контрамарку.

— И мне тоже полагается, я тоже старался и фильмы добывал! — послышался знакомый голос.

— А ты, Лёонид, оплачивай на месте! — строго сообщила билетёрша, но глаза её смеялись.

Лёня повёл подбородком и полез в карман.

В полумраке кинозала я устроился в середине зала, а Лёня с Марусей, перешёптываясь, пробирались на задний ряд — классика жанра.

На экране заиграли титры «Игры в четыре руки» с Бельмондо. Фильм привёл меня в восторг!

Каждый кадр — как глоток шампанского.

Париж, переливающийся огнями, этот неповторимый стиль Бельмондо, его фирменная полуулыбка, когда он обводит всех вокруг пальца. Потом Венеция.

Я заворожённо следил за авантюрой героя, ловя каждый поворот сюжета.

Мне нравился Бельмондо. Его фирменная походка — ленивая, чуть раскачивающаяся, будто он не идёт, а плывёт по европейским мостовым.

Дерется, смеётся, флиртует с женщинами. Примерно как я. Или я как он.

В сцене, где его герой обыгрывает всех врагов в покер, я невольно затаил дыхание.

Вот он делает вид, что задумался — медленно прикуривает, выпускает дым колечком, а глаза в это время вычисляют каждую мелочь.

Когда Лёня с Марусей вышли после сеанса — она с растрёпанной причёской, он с глуповато-счастливой улыбкой — я только усмехнулся.

У каждого сегодня своё кино. У них — романтика на заднем ряду. У меня — Бельмондо, джаз и мечты о Париже.

Я очень любил нашу страну, но был уверен, что когда-нибудь в будущем поеду на соревнования за границу, может, даже в капстрану, может, даже в Париж.

Утро было жарким даже для начала июня. Я ехал по пыльной дороге в колхоз (название), и наш гоночный УАЗ подпрыгивал на выбоинах, поднимая тучи рыжей пыли.

В открытые форточки врывался терпкий аромат полыни, смешанный с запахом нагретой земли. Где-то в траве прятались кузнечики.

Они высоко выпрыгивали при приближении «Дуремара», будто торопились разглядеть, кто к ним пожаловал в это короткое северокавказское лето.

Полчаса назад я позвонил Зауру в Новый Батако и сообщил, что еду к нему.

Семён Семёнович спокойно выслушал меня, фыркнул и сообщил, что «видал он этих проверяющих, сам знаешь, на чём».

Но попросил сходить в бухгалтерию, чтобы мне оформили путевые листы и местную командировку в Дарьял.

Его уверенность в том, что он «почикает» хоть кого, немного успокоила меня.

Вчерашние впечатления от кино, странные встречи и едва ощутимое присутствие того старика не выходили у меня из головы.

Я вспоминал, как он выглядел, когда следил за мной и Лёней на дороге из Ставрополя в Орджоникидзе.

Как та самая «Волга» стояла на обочине, а старик в папахе сидел, высунув локоть в окно.

Мы обменялись взглядами — всего на мгновение. Но в его глазах не было ни угрозы, ни любопытства. Только какой-то холодный огонь.

Заур встретил меня у колхозных ворот фермы.

— В самый раз приехал! — крикнул он, широко улыбаясь. — Женщины только что завтрак приготовили. Поехали.

Сказал он, запрыгивая в салон. Минут через пять мы остановились у небольшой аккуратной беседки, расположенной возле здания колхозной столовой.

Сначала он обошёл архонский УАЗ медленным шагом, оценивая его внешний вид.

Его взгляд скользнул по перетянутым ремнями запасным канистрам, проверил крепление запасного колеса.

Потом заглянул под днище и задержался на новых амортизаторах, блестевших свежей краской.

— Ну, видно, что спецы поработали.