Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 59)

Джапаридзе вздохнул, положил снимок на стол.

— Тогда послушай их историю.

Он отхлебнул ещё чаю, затем неожиданно спросил:

— Ты знаешь, над чем работает профессор Ковалёв? О каких картах говорила Марина?

Я насторожился.

— Не особо. Археология, раскопки.

— Только?

— Я не его секретарь.

Капитан усмехнулся:

— Хорошо. Тогда слушай. Эти двое — Алан и Аслан Дагчи, братья. Родом из Турции. Но они этнические осетины по происхождению.

— Осетины? Как они оказались в Турции?

Он достал вторую фотографию — два мужчины в рубашках и галстуках разговаривают с третьим, в иностранной военной форме.

— Они?

Если приглядеться, то сходство было, но уверенно опознать я их не мог.

Джапаридзе убрал фотографии.

— А при чём здесь карты профессора?

Капитан наклонился вперёд:

— Тебе не кажется, что я уже достаточно рассказал? Информацию за информацию. Выкладывай всё, что знаешь о туристах. А я — почему эти «туристы» ищут карты.

— Меня больше интересуют не эти двое, а как вы собираетесь избавить меня от опеки Комиссарова.

— Твоя очередь, Каменев.

— Покажите ещё раз фото.

Я рассказал про оборудование, которое было загружено, а потом пропало.

Джапаридзе сделал пометки в блокноте.

— Это, в принципе, всё. Потом я увидел, как они догоняют Дзерассу на рынке, кинулся помогать, мы слегка помахались, я их вырубил, а дальше мы сбежали.

— На чём они приехали к рынку?

— Я не видел. А кто они и почему так вас интересуют?

— Они потомки осетин-мухаджиров, которые переехали в Османскую империю в 1865 году, — Джапаридзе отхлебнул чаю, затем достал ещё один пожелтевший снимок, — вот их прадед, возглавивший одну из групп переселенцев. Был довольно успешным военачальником при царе. Фамилия — Кундухов.

На старой раритетной фотографии — мужчина с орлиным профилем, в османском мундире, но с осетинскими чертами лица.

— Кто вообще такие эти мухаджиры? — спросил я, наблюдая, как капитан разливает чай по стаканам.

— Те, кто ушёл с Кундуховым в 1865-м к единоверцам, они исповедовали ислам. Как ты знаешь, до революции десять процентов осетин были мусульманами.

Я согласно кивнул.

— Сам Муса сначала служил России. Генерал, георгиевский кавалер. Но потом увёл сотни осетин в Турцию — обещал им рай. Вот смотри. Это печатная копия старого письма с выцветшими чернилами.

— Ничего себе.

— Я читал старое с выцветшими чернилами в архиве. Это Гуцыр Шанаев писал своим из Турции — предупреждал, что Кундухов лжёт. Что переселенцы живут в грязи, болеют, мрут как мухи.

— И всё равно поехали?

— Некоторые верили, что станут пашами, — Джапаридзе швырнул на стол фотографию: толпа измождённых людей у глиняных мазанок, — вместо этого получили пыль и неплодородные земли Сиваса.

Он достал ещё один лист — вырезку из книги:

— Вот Инал Кануков, сам вернувшийся ребёнком, писал: «Они проклинают тех, кто их увёл…».

Капитан замолчал, давая мне прочитать жёлтые строки.

— Хотя потомки Кундуховых ни тогда, ни сейчас не бедствуют. Сын генерала Мусы Кундухова был министром иностранных дел при Ататюрке, заключал мирный договор с Советской Россией.

— Но почему тогда эти… братья Кундуховы сейчас здесь? Раз им так хорошо в Турции?

— Если коротко, то потомки хотят вернуть тот самый кинжал Чёрного Всадника. Они считают его своим по праву.

Снаружи завыл ветер, стены палатки затрепетали.

— Вот и вся правда о потомках мухаджиров, Каменев. Они хотят завладеть реликвией, которая принадлежит осетинскому народу, а значит и нашей стране. И наша задача — им помешать.

— Так братья — турки или всё же осетины?

Джапаридзе допил свой чай и отложил кружку.

— По паспорту они, конечно, граждане Турции — турки. По крови — осетины. В Турции по закону — никаких «осетин» и любых других национальностей, кроме «турок», вообще не существует.

— После правительства Ататюрка у них как в рейхе: один народ, один язык, один флаг. Курдов — в горы, армян — в пустыню, греков — за море. Чвенебури — грузины-мусульмане — попали под жернова. Так же, как и осетины — их мало, вот и разрешили… тихо вымирать. Молодёжь почти не говорит по-осетински. Турецкое правительство только радо и всячески потворствует этому.

— Но язык же, традиции, не убьёшь?

— Язык? Помилуй. В школе — только турецкий. На улице — только турецкий. В 60-х целое село чуть не выселили за то, что кто-то пожаловался, что на свадьбе осетинскую песню запели. Главе села пришлось пару месяцев в тюрьме посидеть. А турецкая тюрьма, я тебе скажу, совсем не сахар.

Он встал, поправляя ремень.

— Сейчас турки хитрее стали: в тюрьму не сажают — это дало обратный эффект, а душат деньгами. Не знаешь турецкого — не поступишь в университет. А значит, и хороших зарплат не видать — капитализм. Не кричишь на каждом углу, что «лучше Турции нет страны, и ты гордишься быть турком!» — не получишь в налоговой службе разрешения на лавку.

— Похоже, у них там фашизм в натуральной форме! Не о том же мечтали нацисты?

Джапаридзе согласился:

— Вот и цени, что живёшь в Союзе. У нас языки не запрещают, хочешь учить свой язык — пожалуйста. Национальные песни и пляски на площади — танцуй сколько влезет. Театры спектакли ставят, фильмы снимают, печатают книги.

— Я ценю. А кинжал им зачем? Это ведь риск. Его добыть, а потом ещё и вывезти нужно.

— Вот когда найдём их, тогда и узнаем, для чего им нужен кинжал Чёрного Всадника. Как видишь, они были готовы на самое страшное преступление ради этого.

— Хотите сказать, что они были готовы убить Дзерассу.

— Хочу сказать, что готовы были убить тебя, — Джапаридзе погасил сигарету, — а ещё ради этого кинжала они готовы умереть. Видимо, это их связь с прошлым.

— Разве оно важно простому человеку? В будущее нужно смотреть, если ты не археолог или историк. Разве не так?

— Легко ты, Каменев, к прошлому относишься.

— Так оно, прошлое, уже ушло. Его не вернёшь. Что за него цепляться?

— Цепляться не надо, а вот беречь — да. Потому что человек без прошлого — как дерево без корней, при первом же лёгком ветре повалится.

— Сам-то как думаешь? Есть версии, почему им так кинжал нужен.

— Я вам тут вряд ли помогу. Вы с профессором говорили?