Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 48)
Кто не хотел, чтобы мы прочли журнал. Кто-то очень глупый, но достаточно опасный, чтобы устроить пожар.
Завтра я схожу в село и узнаю, кто оттуда звонил в Орджоникидзе.
Огонь потух. Я посмотрел в сторону наших машин. Слава Богу, они стояли вдалеке.
Новая мысль только что вспыхнула в моей голове.
А ведь те, кто слил наш разговор с Мариной про пещеру, не обязательно живут в нашем лагере.
Я вспомнил ту ночь, когда мы с Мариной дежурили у костра.
Ведь кто-то наблюдал за нами из темноты.
— Марин, а где те двое ваших коллег, которые пришли в ту ночь в лагерь пешком?
Глава 18
— Марин, а где те двое ваших коллег, которые пришли в ту ночь в лагерь пешком?
— Смирнов с подругой? С Наташкой? Так они за час до вас уехали. Подожди, ты думаешь…
— Нет, просто нужно проверить все варианты.
Она приблизилась и тихо спросила:
— Допрашивать всех будем сейчас?
— Опрашивать. Допрашивают следователи. Нет, завтра, когда эмоции улягутся.
— О чём вы говорите, — поинтересовался Ковалёв, глаза его яростно сверкали, а седая борода превратилась в тёмную щётку от сажи.
— Прошу прощения, профессор, они пришли со срочной телефонограммой. Вы не могли бы сказать, что за срочное сообщение они принесли?
— Это личное и к работе не имеет никакого отношения.
Понятно, от Ковалёва ничего не добиться. Я помог ему встать.
— Так, — деловым тоном сказала Марина, — слушай мою команду.
Она обращалась к обитателям нашего лагеря, всё ещё возбуждённо обсуждавшим происшествие. Люди смолкли и повернулись к ней лицом.
— Всем быстро помыться и спать. Работу никто не отменял. Завтра будем на ногах все по графику. Думаю, что к обеду поставим запасную палатку.
— Но газовый баллон… Плита… — кто-то заволновался, что утром можно быстро приготовить завтрак без кухни.
— Вскроем НЗ с галетами и консервами, воду вскипятим на огне. Всё, отбой. Если кто-то не выспится, претензии не принимаются.
Люди стали расходиться.
— Профессор, идите спать, всё уже позади. Слава богу, никто не пострадал. Утром всё уберём, к вечеру лагерь будет как новенький.
Он хотел было ответить:
— Но это ЧП…
Потом замолчал, махнул рукой, повёл плечами и отправился молча в свою палатку. Было видно, что он с трудом сдерживает гнев.
Я смотрел в то место, на полосу высокого кустарника, где в прошлый раз мне привиделось движение и где потом я нашёл камень с рисунком.
— Ты идёшь? — спросил меня Лёня.
— Да, буду через пару минут.
Мой напарник в цветастых семейных труселях отправился отмывать сажу с тела к речке.
— Давай так: я прямо с утра в село схожу за молочкой вместо дежурного, как раз и повод есть. Готовка в экстремальных условиях. Всё разузнаю, кто и куда звонили наши дежурные. А ты здесь наведёшь порядок и опросишь народ.
— А что спрашивать-то?
— Записывай, как узнал о пожаре, что делал дальше, кто может подтвердить. Видел ли до этого что-то необычное после ужина у кухни.
— Так они догадаются, что мы ищем поджигателя.
— Пусть догадаются.
Солнце уже вовсю сверкало, окрашивая скалы в медный отблеск, когда я вышел на дорогу, ведущую в Чми.
Но, несмотря на яркое солнце, воздух был прозрачным и холодным, как лезвие. Горы здесь не просто стояли — они смотрели. Молча, без осуждения, но и без снисхождения.
Тропа вилась вдоль обрыва, и я шёл не спеша, прислушиваясь к хрусту камней под ботинками.
Внизу, в глубине ущелья, шумела река, но её голос доносился сюда приглушённым, будто сквозь вату.
Внезапно из-за поворота донеслось блеяние.
Сначала показалось, что это ветер играет в расщелинах, но звук нарастал, обрастал блеянием, отзвуками копыт. И тогда я увидел их.
Стадо овец.
Животные двигались удивительно организованно. Впереди шла крупная серая овца с колокольчиком на шее — явный вожак. Остальные послушно следовали за ней.
Стадо спускалось по склону широкой, неспешной волной — мохнатые, плотные, как комья тумана, овцы с баранами шли, покорные невидимому ритму.
Их шерсть была не белой, а скорее цвета пыли и камня — будто сама земля ожила и потекла вниз по склону. А морды и ноги — чёрными.
А за ними, верхом на низкорослой горской лошади, ехал пастух.
Он сидел в седле так естественно, будто вырос из него.
Высокий, сухопарый, в потрёпанной чёрной бурке и войлочной папахе, съехавшей набок.
Лицо — тёмное от ветра и солнца, с глубокими морщинами у глаз, будто прочерченными ножом. Но больше всего запомнился его взгляд.
Спокойный, но не пустой. Как у человека, который знает что-то, о чём остальные даже не догадываются.
Мы поравнялись. Пастух слегка придержал лошадь, и стадо, словно по команде, замедлило шаг.
— Салам (добрый день), — кивнул он, и голос у него оказался мягким, почти певучим, несмотря на грубоватый акцент.
— Добрый, — ответил я.
Лошадь фыркнула, и пастух потрепал её по шее, не глядя.
— В Чми идёшь?
— Да.
— Здесь уже недалеко.
— Вы тоже туда?
— Нет, мне, не доходя поворота, нужно вправо, на перегон. Гоню их на новое пастбище.
Мы двигались рядом: я — по центру дороги пешком, он — верхом, слегка покачиваясь в седле. Стадо же обгоняло нас, обтекая, как вода камень.
— Ты не местный, — сказал пастух не вопросительно, а констатируя.
— Нет. Из Москвы.