Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 47)

— Говорила, что если полезем, экспедиции конец. Мол, сразу придёт запрет на дальнейшие раскопки.

— Странно, — Марина откинулась на скрипучем походном стуле. — Мы же никому не рассказывали.

Я нервно провёл рукой по подбородку, ощущая щетину.

— Ещё интереснее. Вчера приезжали из оргкомитета ралли. Так вот, их зам по безопасности знал про наши ночные тренировки на серпантине. До секунды, Марин!

— Не может быть! — Она резко встала, опрокинув стул. — Это же…

Я нервно провёл рукой по затылку:

— Не люблю никого обвинять, но это значит, что в лагере есть стукач. Мне всё время кажется, что нас подслушивают. Даже сейчас.

Тишина в палатке вдруг стала густой, как горный туман. Я невольно оглянулся — даже складки брезента затрепетали, зашевелились.

Марина начала нервно ходить по палатке:

— Оргкомитет — это точно не наши. Тут никто про ваши дела не знает, а вот про пещеру и верёвки это уже интересно. Говоришь, знали все до мелочей?

— Да, и это меня очень удивило! Ты же вряд ли кому-то говорила?

— Нет, я же не враг себе, поверь, я умею держать язык за зубами.

— Интересно, кто же слил? Получается, что человек подслушал ночью наш разговор, а потом съездил в город и рассказал про наш план семье Дзерассы?

— Не обязательно.

— А как тогда они узнали? Мы на отшибе цивилизации.

— Подожди, — она резко повернулась ко мне. — Каждое утро наш дежурный по кухне ходит в соседнее село за молочкой. Оттуда можно позвонить.

Я спросил у Марины:

— А кто дежурил на утро после той ночи, когда мы сидели с Мариной у костра и решили лезть в пещеру?

— Знаешь, я уже не помню, но можно посмотреть в журнале дежурств по кухне. Мы записываем смены, чтобы не было споров, кто дежурил, а кто нет. Через месяц уже не разберёшь.

— Хорошая мысль, где журнал, здесь у тебя?

— На кухне!

Снаружи раздались взволнованные крики:

— Горим! Пожар!

Кто-то орал:

— Просыпайтесь, пожар!

Мы тут же выскочили наружу, и я на секунду ослеп от яркого пламени. Жар обдал мне лицо.

Треть палатки, в которой располагалась кухня, была объята пламенем.

Я никогда не видел, чтобы брезент горел так быстро.

Огонь пожирал ткань с ненасытной жадностью, перескакивая с одного участка на другой.

Отблески пламени танцевали на испуганных лицах, превращая знакомые черты в маски какого-то адского карнавала.

Где-то плакала девушка. Кто-то истошно кричал про газовый баллон, который может взорваться.

Ещё пара минут — и от палатки останется только почерневший след по периметру.

— Вёдра! Тащите вёдра! — орал Лёня, стоящий в одних трусах за моей спиной.

Я оглянулся.

Хаос. Чистый, беспощадный хаос.

Босая девушка-археолог в одной рубашке и плавках тащила ведро, расплёскивая воду на каждом шагу.

Студенты метались как муравьи, раздавленные ботинком.

Один нёс ведро, споткнулся, расплескав всю воду.

Двое других столкнулись лбами у ручья. Вода, грязь, крики — толку ноль.

— Лёня! — я поймал за руку напарника, только что выскочившего из нашей палатки. — Строй цепочку! От ручья до огня!

Его глаза, расширенные адреналином, на секунду замерли, потом он резко кивнул.

Люди сорганизовались в считанные мгновения.

Через пятнадцать секунд мы уже выстроили живую конвейерную ленту.

Вдвоём с рыжим практикантом мы заливали языки пламени.

Остальные передавали вёдра по цепочке. Ещё трое бегом таскали пустые вёдра к реке.

— Быстрее, чёрт возьми! — кричал я, чувствуя, как пламя обдаёт руки.

Огонь перестал разгораться, но всё ещё взметался высоко в небо, освещая всё вокруг. Стало светло, как днём.

Ковалёв появился как призрак из дыма, с лицом, почерневшим от сажи. Он схватил мокрое одеяло и ринулся к самому пеклу.

— Профессор! Назад! — завопила Марина, но старик не слушал или не слышал.

Я бросил ведро, прыгнул как регбист и, обхватив его руками, повалил на землю.

Ковалёв чертыхался, но тут подскочила на помощь Марина.

Каналья, теряем время!

Огонь сопротивлялся, как живой. Он шипел и плевался кипятком, когда вода попадала в самое пекло.

Пламя лизало остатки палатки, угрожая перекинуться на соседние.

— Ещё, ещё вёдра! — кричал нечеловеческим голосом Лёня, он встал на моё место, работал как автомат, принимая и опрокидывая наполненные водой ёмкости.

Когда последнее пламя захлопали мокрыми тряпками, мы стояли, обугленные, мокрые и победоносные. Половина палатки уцелела — чёрный, обгоревший остов, но всё же.

— Журнал! — вдруг вспомнила Марина.

Я ринулся внутрь, не обращая внимания на тлеющие угли. Жара стояла как в печи. В углу, где висел календарь дежурств, остались лишь пепельные страницы, свернувшиеся в трубочки. Я попытался поднять один лист — он рассыпался у меня в пальцах.

— Сгорел, — хрипло сказал я, вылезая наружу.

Марина сжала кулаки. Её лицо, испачканное сажей, выглядело почти демоническим в отсветах догорающего огня.

— Так… Похоже, что это поджог! — прошипела она.

Она скорее всего права. Слишком много случайных совпадений.

Лёня молча вытирал чёрное от сажи лицо, его руки дрожали от усталости. Ковалёв сидел на земле, кашляя — старик едва не задохнулся в дыму.

— Вы целы? — спросила Марина с ужасом, глядя на наши чёрные руки и лица.

Я кивнул, вытирая сажу со лба. Две минуты. Ровно столько времени понадобилось кому-то, чтобы уничтожить все следы.