Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 16)

Большая часть студентов уже вышла из аудитории. Девушка с подругой приближались ко мне.

Я шагнул вправо, пропуская её к выходу, — и она одновременно двинулась в ту же сторону. Я даже не успел заметить, как допустил оплошность, перегородив ей путь. Произошла неловкость. Мы столкнулись, задев друг друга плечами.

От неожиданности папка с бумагами выскользнула из её рук. Листы разлетелись по полу.

— Простите меня, пожалуйста! — я быстро опустился на корточки, чтобы собрать её бумаги.

И тут произошло вообще неожиданное. Её пальцы встретились с моими над упавшим листком. Этого мимолётного касания хватило, чтобы меня будто пробрало током. По всему телу прошла волна.

Девушка же резко одёрнула руку, словно обожглась.

— Мужчины не должны ничего подбирать с пола, — строго сказала она, продолжая смотреть вниз. Но в уголках её губ дрожала улыбка. — И вообще, порядок — не ваше дело. А уж тем более…

Она наклонилась чуть ближе, и я только теперь уловил тончайший аромат духов. Одурманили ли они меня? Нет, просто лишили дара речи.

— … тем более касаться незнакомых девушек. У нас это не принято.

Я молча помогал собирать бумаги, не зная, что ответить. Вдруг, подняв последний листок, я замер.

На листке был карандашный эскиз кавказского кинжала с узором на рукояти, напоминающим сплетённых змей. Я невольно стал вглядываться.

На ножнах были изображены надписи, которые мне было сложно прочесть. Они одновременно напоминали арабскую вязь, руны, кельтские орнаменты и греческую письменность.

Но это ещё не всё — на листе имелся ещё один карандашный набросок: обнажённая женщина, одетая в длинный балахон на голое тело и танцующая в свете костра. Руки женщины были раскинуты, спина выгнута. А лицо с широко раскрытыми глазами запрокинуто вверх, словно в экстазе.

Под рисунком надпись: «Жрица. Ритуал. Чёрный Всадник».

— Это… аланский мотив? — ко мне неожиданно вернулся дар речи. Я не мог оторвать глаз от эскизов. Чувствовал, что она аккуратно тянет бумагу к себе.

Наши глаза встретились. Она мягко улыбнулась, вытянула у меня лист и резко перевернула рисунок, не давая мне его рассмотреть до конца. А потом зарделась краской.

Понятно. Не хочет, чтобы я видел её рисунки. Слишком личное.

Мы оба встали.

— Археологические зарисовки.

Она засмеялась и убрала бумаги в папку.

— Вы археолог? Занимаетесь археологией? Я ищу Заурбека Константиновича… — спросил я, не сводя с неё глаз.

Она от этого засмеялась звонким приятным голосом ещё раз, нисколько не смутившись.

— Археолог — это громко сказано, я учусь на историческом.

— Это здорово. Вы классно рисуете, это же ваши эскизы. Они меня очень впечатлили.

Девушка закивала.

— Спасибо.

— Скажите, кто этот Чёрный Всадник? Этот эскиз кинжала имеет к нему отношение? Очень интересная вязь на ножнах.

Её лицо стало серьёзным, она задумалась, прежде чем ответить.

— А вы археолог?

Мне хотелось соврать, что да, я археолог, лишь бы продолжить нашу беседу, но всё же я сказал правду:

— Не совсем. Я водитель, приехал из Москвы в археологическую экспедицию.

Это её нисколько не разочаровало, но повлияло на ответ.

— Забудьте. Это местные, мало кому интересные мифы. Рисунки — это просто игра моего воображения.

Я чувствовал, что здесь что-то не так. Эти эскизы скрывали какую-то загадку.

Но на тот момент я ещё не знал, что, несмотря на восьмидесятые на дворе и на Советскую власть, давно победившую на Кавказе, женщинам запрещается говорить на определённые темы и называть вслух имена некоторых мифических персонажей.

Это может показаться очень странным и даже невероятным тем людям, которые не живут на Кавказе, но тем не менее это культурная действительность, и с ней нельзя не считаться.

— Я хотел бы попросить у вас прощения, — вежливо продолжил я.

— За что? — она снова игриво и даже дерзко смотрела мне в глаза.

— Вы сказали, что у вас непринято прикасаться к незнакомым девушкам.

— Не стоит, вам не за что просить прощения. Просто будьте внимательны в следующий раз, — она дружелюбно улыбалась. — Не хочу вас пугать, но если бы мои братья увидели, то они…

— Меня бы четвертовали, — я не дал ей договорить.

— Что-то типа того, — она засмеялась и посмотрела на свою подругу, которая всё это время стояла рядом.

— Вы знаете, я совсем не боюсь. Ваши братья могут меня четвертовать, колесовать, порезать на кусочки, но оно того стоило.

— Что? Я не поняла.

Многие однокурсники девушки вышли в коридор и ревниво, с недовольным выражением лица, наблюдали за нашим общением. Было видно, что парни относятся ко мне неодобрительно.

Я ответил им равнодушным взглядом, потом повернулся к ней и произнёс:

— Прикосновение к вашей руке.

Она снова заулыбалась и как-то по-другому — сентиментально и заинтересованно — посмотрела на меня. Было видно, что мои слова её тронули.

Вот оно! Моя душа ликовала! Я смог несколько раз вызвать улыбку на её лице и даже немного растрогать её.

— Нам нужно бежать на следующую пару, а Заурбек Константинович скоро подойдёт, мне нужно бежать.

Она, не оборачиваясь, направилась в коридор.

— Простите, я не спросил, как вас зовут. Скажите, как ваше имя…

Но девушка ко мне больше не повернулась. Подруга, стоявшая рядом, смерила меня с ног до головы и сообщила:

— У нас девушки сами не представляются. Да и вы не представились. Вам стоит поинтересоваться нашим этикетом. Её зовут Дзерасса, уменьшительно — Дзера…

Глава 7

На утро я, жутко невыспавшийся — в кабине ГАЗ-66 спать было неудобно, можно сказать, что почти невозможно из-за наступившей духоты и атак целых полчищ комаров, — стоял у дома подруги Лёни с шести утра.

Тело ломило. Скорее бы в дорогу. Но тревожить Лёню с его подругой, нарушать их «нежную идиллию», «сплетение тел и слияние душ» мне не хотелось. Мужская солидарность, как же иначе!

Поэтому я разглядывал улицы просыпающейся казачьей станицы. Портупеи, шашки, папахи, бурки с газырями — кармашками для патронов остались в прошлом. Но дух этого места сохранился. Будто поколения свободных и отважных людей, военно-земледельческое сословие царской России, многие века оберегавшие дальние рубежи Империи, незримо присутствовали там в то утро.

Они оставили и вполне зримые следы. Лучи солнца ярко освещали белые стены местного клуба, который являлся ничем иным, как зданием бывшей станичной церкви без куполов и крестов.

На стене рядом с выщербленными каменными ступенями, в некоторых местах натёртыми до глянцевого блеска, висела афиша с плакатом. Расписание танцев и кинофильмов. А чуть выше афиши, правее, над арочным входом в здание читалась полустёртая надпись: «Съ нами Богъ».

Такая связь времён. А ещё у двухэтажного сельсовета я увидел старый казацкий трофей. Небольшую осадную пищаль, подпертую камнем и ржавеющую — видимо, стоящую тут со времён Кавказской войны.

Наверно, когда-то дом принадлежал станичному атаману. Воздух в шесть утра уже был густой и сладкий от цветущих лип и нагретой за прошлый день земли. Да, уж днём будет марево.

Скрипнул колодец-журавль. Это бабка в цветном платке набирала воду. Она легко закинула коромысло с полными вёдрами на плечи. Этакая постаревшая Аксинья, сошедшая в станицу Архонская прямо из фильма.

Почти одновременно из двух соседних хат, будто сговорившись, на улицу вышли двое мужчин возрастом за сорок. Судя по замасленным рабочим комбинезонам — механизаторы. На их строгих славянских лицах всё те же прямые носы, колючие глаза и жёсткие складки у рта.

Одного из них вышла провожать на порог жена в белом платке, широкой юбке, покрытой передником. Проводив их взглядом, она вернулась в дом.