Адам Хлебов – Скорость. Дарьяльский дрифт (страница 10)

— А вот так. Да. В советское время. В этом смысле, считай, что для них закон не писан — у каждого второго ствол или обрез.

— Это что же получается, они так и пристрелить кого угодно могут? И всё сойдёт с рук?

— Э, нет, браток. Тут всё сложнее. Без настоящего повода никто к стволу не прикоснётся. Одно дело — иметь ствол, другое дело — палить из него просто так. Бездумно. За такое свои же старшие товарищи тут же голову такому идиоту открутят. Не сомневайся.

— Выходит, держит их не страх перед законом, а страх перед отцом?

— Не совсем перед отцом. У них есть старшие рода, старики уважаемые. Вот те всю молодую поросль в кулаке в строгости держат, так что тебе и не снилось. Никому не охота перед всем родом отвечать.

— Это ты про ингушей?

— Они все так примерно и живут. Я как-то видел однажды, как мужиков сорок на коленях двигаются и прощения просят. Как я понял, там представитель их рода по пьяни сбил женщину насмерть. Представь картину — сорок мужиков сурового вида стоят, и сорок к ним на коленях. Думаю, тому, кто сбил, потом очень несладко было.

— Дикость какая-то. Средневековье.

— Дикость не дикость, а только так порядок издревле и сохраняется. Прощения просят, чтобы не было кровной мести.

— Ну, какой порядок? Вон до сих пор невест воруют.

— Это спектакль. Воруют по договорённости с невестой. Иначе посягательство на честь или жизнь девушки расценивается как двойная кровь.

На меня рассказ Лёни произвёл впечатление. Мне казалось, что такие пережитки прошлого уже давно изжили себя и им нет места в жизни советского человека. Я этими соображениями поделился с Лёней.

— Понимаешь, люди жили так веками. Сознательность не сразу приходит. Вон всего лишь шестьдесят лет прошло с Революции. Считай, только два поколения сменилось. Людям объяснять надо, работать с ними. Тогда и заживут по-современному.

— Как спереть что-нибудь или передавать геологические буи, так у них с сознательностью всё в порядке.

— Это точно.

— Кажется, что им что-то в кунге нужно было. Интуиция подсказывает, что не зря они так в кузов рвались.

Лёня кивнул.

— Ага, мне тоже так показалось.

— С другой стороны, если бы им прямо что-то так нужно было, то ехали бы потихоньку за нами и, улучив момент, залезли бы на стоянке.

— Ну, вообще-то, мы вполне можем ехать без остановки, сменяя друг друга на заправках. Ты грузовую водишь?

Мы сменяли друг друга через каждые пять часов и успевали за это время проехать примерно по двести пятьдесят километров.

С самого начала я честно признался, что мой опыт вождения грузовых машин ограничивается практикой и сдачей экзамена по вождению на автокомбинате, но при этом я описал свой спортивный путь, давая понять, что непрочь освоить ремесло водителя «шишиги».

— Категория есть?

— Я кивнул.

— Не ссы, всему научу. На трассе ничего сложного. Вот в горах — да!

Мы отмотали уже тысячу вёрст (так Лёня называл километры, и не сильно ошибался — в одной версте тысяча шестьдесят шесть метров).

Добрая половина пути осталась за спиной. Мы ехали и болтали о водительских байках, жизни и предстоящей археологической экспедиции.

Лёня оказался смешливым и общительным парнем. Он был лентяем, заядлым рыбаком, немного бабником, немного футбольным болельщиком.

— Вот смотри, Саш. Это только кажется, что рыбалка — отдых. Мол, сидишь, удочку дёргаешь, водочку попиваешь? Хрен там, Саш! На самом деле — работа. Тяжкий труд. Сплошные нервы. Какой там отдых?

— Да ну? Сидишь же в тишине, природа…

— Сидишь, говоришь? Вот тебе расписание нормальной рыбалки: в четыре утра встал, будто по гудку на завод. Аккуратненько так тихо-тихо сваливаешь, пока жена не проснулась и не вспомнила, что ты уже месяц обещаешь на выходные в ванной полку повесить. Тот ещё аттракцион.

Я ухмыльнулся, представляя, как Лёня в трусах на цыпочках крадётся мимо жены.

— В пять утра взмыленный подходишь к пруду или речке с удочками, садком, стульчиком, термосом и свежевыкопанными червями. А там знаешь что?

— Что?

— А там деды, все хорошие места уже с вечера заняли. И эти сволочи, у меня нет других слов, уже рыбу ловят. Конечно, им же работать не надо, они на смене в пятницу не пахали. Днём дрыхнут, гады, с вечера все клёвые места занимают. Наплевать им, пенсионерам хрёновым, на то, что рабочий человек тоже поудить рыбу хочет!

Лёня не на шутку расходился в своём гневе, я же еле держался, стараясь не рассмеяться. У меня плохо получалось, и через некоторое время мы оба ржали в голос, как кони.

— А потом самое весёлое. Сидишь, как дурак, на плохом месте, проклинаешь пенсионеров, кормишь комаров. У всех клюёт, а у тебя нет. Мучаешься, терпишь, терпишь. Плюёшь, меняешь дислокацию. Утренний клёв вот-вот кончится. Восьмой час уже. Солнце встаёт. Отходишь метров на двадцать. На твоё место тут же пристраивается другой такой же, как ты, только опоздавший. Злорадствуешь, мол, посиди и ты, покорми комаров.

— Дальше понял, что происходит?

— Неа.

— Через пять минут этот урод начинает один за другим вытаскивать трёх подлещиков вот такого размера. Чтоб ему пусто было.

Лёня повернул ладонь вверх и показал рыбину размером с локоть.

— Так вообще ты ничего не поймал в тот раз?

— Лучше было бы, если не поймал. У меня тоже клюнуло, так я так дёрнул с досады, что рыба с крючком улетела в кусты. Я ползаю по колючкам, ругаюсь благим матом, ищу улов. Деды ржут, клянусь себе, что больше никогда не буду ловить рыбу на этом чёртовом пруду. Потом иду домой, жена с жалостью смотрит на хренова пескаря размером с гулькину пипку, потом на меня, вздыхает и уходит на кухню. Обидно не это.

— А что?

— То, что точно знаю: вернусь после экспедиции — первым делом пойду туда рыбачить.

— Жена у тебя, как мне кажется, строгая.

В салоне пахло бензином и табачным дымом, крышка над двигателем нагрелась так, что к ней нельзя было прикасаться. Я случайно облокотился локтем и тут же отдёрнул руку.

— Точно как моя, — заулыбался Лёня, — строгая, но очень горячая. Можно обжечься.

— Ну ты сравнил.

— А что? Вообще, для меня лично бабы — как машины. Лада — первая любовь. Всё как будто понарошку, не по-настоящему, несолидно как-то, но приятно. Тесновато, трясёт, но как заведётся — мчит, аж дух захватывает.

— А жена? «Волга», что ли?

— Нет, «Волга» — это как тёща. Строгая и солидная. Снаружи лак, хром, все дела. Я тёщу уважаю и побаиваюсь больше, чем начальство.

Лёнька хитро улыбнулся и продолжил:

— «Чайка» — это как недоступная артистка, ну там, как Андрейченко, Алфёрова, Варлей, Неёлова.

— Неёлова?

Сложно сказать, что привлекло в ней Лёню. Но он тут же нашёлся и, будто прочитав мои мысли, эмоционально отреагировал:

— Да, ты видел, какие у неё сиськи? Во! — Лёня показал ладонями два больших шара у своей груди. — Короче, «Чайка» — машина красивая во всех смыслах, но недоступная нам с тобой, брат. Даже если каким-то чудом окажешься рядом — прикоснуться боишься, а о том, чтобы водить, не может идти и речи.

— Ну а «шишига»?

— «Шишига» — это и есть жена.

Он нежно погладил рукой по потрёпанной обивке панели приборов:

— Я каждый её закоулочек, складочку знаю, всю облазил своими руками. Пусть я видел её немного ворчливой, потной, зато родная. Всегда выручит, коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт, как говорится. Пока она с нами — мы хоть куда на ней доедем: хоть на Кавказ, хоть на Северный Полюс.

Его простые сравнения и образы казались мне живой энциклопедией дорожной мудрости. Они были настоящими, как простые, но очень ёмкие слова из стихов и песен Высоцкого.

— А ты что, на Севере на «шишиге» ездил?

— Ну, не на самые Северы, но в Архангельской области бывал. Там, кстати, на озере Лача отличная рыбалка с лодки. Есть в Академии наук одна бойкая женщина — Ошибкина Светлана Валерьевна, она чёрта из-под земли достанет. Вот с ней и посчастливилось работать.

— Нашли что-то интересное?