Ада Морозова – Акриловые когти (страница 1)
Ада Морозова
Акриловые когти
С хмурым выражением лица и сомнением в сердце он поднес кисть, обмокнутую черной краской, к будущим зарослям леса. Рука тяжело наносила мазки, будто встретила сопротивление, словно не хотела оживлять нечто страшное. Оттягивая приближение неизбежного, Алик сменил цвет на холодно-туманный, как далекие горы зимой.
В комнате, которую он оборудовал для своего хобби, он мог позволить себе скептично хмыкнуть – его все равно никто не слышал. Сюда не разрешалось входить ни жене, ни детям. Это был его островок покоя. А сегодня большого сомнения.
Кисть окрасила холст в темное и застыла, чуть оторвавшись.
Он смотрел на пятнышко краски на холсте и погружался в тягучие черные мысли о своей бездарности с поблескивающим от хорошо освещенного упорства. И все равно ему казалось, что он не заслуживает называться художником, хотя таковым себя называл. Любителем-самоучкой. Столько лет развиваться в том, что успокаивало и приводило его к умиротворению. Но не сегодня.
Сегодня был особый случай. И эта картина… была особой. Здесь будет много темных красок. Много. Много.
Алик сжал кисть и резкими движениями обозначил на заднем фоне деревья. Их искореженные стволы, будто ломались под пронзительным ветром, царапая друг друга. Как и его руки, печально отметил Алик. Сегодня у него все идет не так, как было, не так, как должно быть. Просто плохой день. Надо это пережить. У него даже появились мысли, что он выкинет эту картину в угол и забудет о ней. Уж точно не повесит ее на виду в гостиной, где ею будут восхищаться, или только ему так кажется? Насколько были искренне все его родственники и друзья, восхищаясь как красиво он рисует? Сомнения в правдивости слов подогревали его неуверенность. Все не должно было быть так! Взмах. И одно из деревьев, что должны были быть всего лишь фоном, вылезло на передний план. Эта картина точно будет другой, со злостью он обмакнул кисть в черной краске и погрузил в палетку с синей.
Фон казался зловеще живым. Или будет таковым, когда он закончит свое произведение. Черная дыра сомнений внутри поглощала его, затягивала все глубже и глубже. Все началось это с того момента, как его подруга и бывшая одноклассница, сообщила ему, что собирается заняться, внезапно… живописью. Да с чего у нее такой интерес? Она ведь никогда не любила даже рассматривать картины. Но Катя вдруг почувствовала такой порыв. Он не показал свое возмущение. Несколько лет… его несколько лет, что он посвятил тому, чтобы научиться… Все они внезапно рассыпались и растворялись в эхо ее слов. Ага, взялась она всерьез – с порывом рассказала про курсы от художественной школы. Алика чуть не разорвало. Он не понимал почему. Талант либо есть, либо его нет. Вот у него, как считал он сам, его не было – он просто много раз делал то, что ему нравится. А его друзья и родственники постоянно твердили про талант, считая, что делают ему приятное. Внутри его корежило каждое слово. Катя сама нахваливала его работы. И тоже упоминала про талант. А он упорно твердил, что нету у него ничего. Ну как они не понимают? Что все сложнее, чем кажется на первый взгляд дилетанта. И именно дилетантом он считал Катю.
Как-то на встрече выпускников он познакомил Катю со своей женой Мариной. И они быстро нашли общий язык. Подружились. Катя в общем-то в большей степени была подругой его жены, чем его подругой. Влезла в его семью. А теперь она пытается тянуть вездесущие щупальца к единственному его утешению – рисование. Он не думал, что так сильно его это заденет. Вечером, как только Катя ушла, он принялся за дождливые капли на окне. Серость помогла ему вытащить неприятные чувства. Как он тогда думал. Он ошибся.
Сегодня, спустя чуть больше года, Катя похвалилась свои очередным произведением. А чтобы еще побольнее ударить, как будто ей было мало того, что она залезла в не свою сферу, вручила пригласительные на выставку местных художников, где она представит свою последнюю работу.
Краска брызнула на холст. Алик выругался сквозь зубы. Гнев поднимался изнутри и управлял рукой, что водила по его творению. Ладно, заглушил он свою досаду, эту картину он все равно не собирался никому показывать. То, что она получится уродливой – не страшно.
Он хотел забыться и отвлечься, но мысли и чувства как воротка возвращались к самому эпицентру его боли.
Он перешел к зеленому цвету. Как и полагается для темного густого леса, добавил черную краску. Теперь зелень созданного им леса, куда он мысленно посылал всех, кто так глумился над его стараниями, а в особенности, Катю, выглядела густой и готовой укрыть всю его тьму, что поселилась в его душе. Никто не увидит. Еще несколько крупных мазков и Алик приступил к мелким деталям. Передний план требовал особенной тщательности, внимания и терпения, чего у Кати не было. Он почти не ощущал тонкое древко кисти, пока не сжал ее посильнее.
Из того, что он видел, Катя рисовала посредственно. Никакой фантазии. Никакого внутреннего порыва. Ничего этого не чувствовалось в ее картинах. И она при этом даже не потратила столько времени на то, чтобы набить руку. Алик не видел, но предполагал, как она механически перерисовывает. Нет, в перерисовывании он не видел ничего предрассудительного. В конце концов, он сам перерисовывал. Надо же было ему как-то учиться. Но не могла же она выставить ту уродливую волну, что накрывала море перед закатом? Воду рисовать тяжело. Алик знал. Он учился этому долго, кропотливо. Так и не научился. И да, он разглядел все детали той картины. Ее нельзя выставлять. Прежде всего волна не была волной. Она была похожа больше на сине-зеленый мазок дугой. Если, по справедливости, и отбросить сложность этого произведения, у Алика даже передернуло челюсть, называя мазню Кати произведением, то судить стоит предпоследнее, что она показывала.
И это совсем не то, что стоит показывать за пределы узкого круга. У Алика начинались сомнения во вкусе местных, если они вообще взяли работы Кати. Выставка. Он хмыкнул презрительно. А чего он так переживает? Она опозориться со своим пейзажем поляны перед лесной чащей. Да все картины Кати были плевком в искусство. Даже, если ей удавалось работать над деталями. Не то, что он…
Он покажет, что такое искусство, как надо вкладывать душу. Вкладывать себя. Нельзя научиться выражать свои чувства по правилам художественной школы. Нельзя. Можно отработать навык выражать их красиво.
Кисть плавно скользнула по холсту, накладывая зеленую линию, обозначающую отдельный лист. Именно так. Алик рисовал каждую листву отдельно, внимательно, неспешно, приглаживая кистью.
Это его успокаивало. Каждый раз, когда он отдавал свое внимание деталям переднего плана, Алик чувствовал прилив сил. Его словно поднимали живительной водой.
Он просидел за картиной несколько часов: весь вечер и часть ночи. Жена смогла сдержать двух юрких детей, норовивших поиграть с папой. Алик был занят. К тому же, не в настроении. Марина знала, что если его что-то отвлечет, то грозу потом не остановить. Испортиться у всех. Даже у всегда радостных детей.
Алик отложил кисть, отодвинулся и внимательно уставился на то, что получилось. Чувство незаконченности терзало его. Но он не поддался ему сразу. Встал и отошел. Он оглядывал картину с разных ракурсов, наклонял голову, приближался и отдалялся.
Нет, все-таки чего-то не хватает. Но чего? Он потер гладковыбритый подбородок, испачкав кожу зеленой и черной краской.
Отвернувшись, Алик бродил по комнате. Наверняка, Катя похожую комнату называет мастерской. Пальцы сжались сами собой.
Еще осталась злость. Он остановился. Нет, не злость. А, к черту все! Что, он будет обманывать сам себя? Зависть. Да это была зависть!
Как бы это гадко не звучало. Но Алик ничего не мог поделать с этим.
Его глаза загорелись. Вот она – недостающая деталь! Стоит только добавить ее и все будет идеально! Какой же он гений! Гений! Талантище!
Алик резко бросился к мольберту и не присаживаясь принялся смешивать краски. Руки дрожали. Ему пришлось чуть отодвинуться подальше от холста, потому что его частое дыхание сдувало свежую каплю краски с нужной линии.
Вот так. Плавные линии, мелкие детали, что так любил Алик, и самое важное в искусстве скоро будет готово. Его пробирала жуть, пока он рисовал острые когти. Ну и что что таких не бывает в природе. Это искусство! Он может рисовать, что угодно!
Закончив, Алик отложил палетку бережно, словно боялся спугнуть восхищающий его элемент. Вот с таким желанием, с таким порывом надо рисовать! И какая разница, как у тебя получается? Правила, пфф…
Его глаза горели от эйфории проделанной работы и любви к процессу.
«Да, Катя, мои картины лучше твоих», – пронеслась мысль в голове художника-самоучки. Лучше, с облегчением вздохнул Алик. Теперь можно было идти спать.
Он не удержался еще раз восхититься тем, что он сотворил, перед тем как щелкнул выключатель.
Проворная рука зависти с зеленой чешуей проползала в сердца завистников и вырывала их цепкой хваткой, оставляя только его право на талант. Только его талант.
***
Волнительный день приближался. Но сейчас не было времени, чтобы переживать. Столько всего нужно сделать.
Катя не думала, что через четырнадцать месяцев после того, как начнет рисовать, окажется здесь, в отчим доме всех местных художников. Это место было волшебным. Оно пропиталось мастерством всех, чьи картины висели здесь когда-то, дух поддержки и разнообразие красок эмоций, что оголяли художники перед обычными людьми и друг перед другом. Кате нравилось это место. Галерея была заряжена вдохновением. Она улыбнулась, задержав взгляд на портрете одного художника. Она не знала его. У нее была возможность познакомится с ним. Первая в ее жизни выставка! Так волнительно. Но это приятное волнение.