Абрахам Меррит – Мир приключений, 1929 № 07 (страница 7)

Рязанцы, в общем, мало интересовались тем, как жил и что делал в своей избушке этот одинокий, странный и, конечно, не в своем ум* человек. Видели, как над его котлами с раннего утра клубами поднимается черный дым, иногда приходили к нему за смолой и дегтем, но привыкли и беседовали с ним мало. Многие его побаивались даже… Очень уж было странно его появление. Рассказывает, что где-то там ездил с самим нардек, в заморских странах бывал, и тут вдруг забрался в лес и смолу вариг'~ И еще дивились, зачем он полотно скупает. Крестьяне те прямо меняли полотно на смолу.

— К чему тебе полотна столько? — спросит, бывало, любопытный. — С хлебом что ль его ешь? Аль торговать задумал?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — отвечал этот непонятный человек.

Подходили к нему так и этак, чтобы узнать, кто он и что… Один прямо его спросил:

— Вот, мол, дяденька, ты говоришь, что твой царь Петр очень всяких людей толковых почитал, да при себе держал. Что же он тебя-то отпустил?

Крякутной задумался, посмотрел на него, но и ему прямо отрезал:

— Много будешь знать, скоро состаришься.

Только одному молодому парню, что чаще всего у него бывал и чуть не молился на него, Крякутной признался. Сидели они как то вечером, разговорились по душам, Крякутной полез в сундучек, достал оттуда шелковую тряпицу, развязал ее и вынул аккуратно сложенную бумагу.

— Так и быть, — сказал он, — читай.

Развернул парень бумагу и прочел:

«Свидетельство Ивану Никитичу Крякутному на звание корабельного мастера.

Объявляю аз, нижеимянованный, что благоурожденный Крякутной на адмиральских верфах, как на Воронежском, Олонецком и Санктпетербургском, чрез десять лет в славном и первом свете почитаемом между механических художеств в науке шхипъбоурей как воинских, великих и малых, так и протчих к адмиралтейству надлежащих плаваемых судов «у нас» обретался. И перво в сложении судовых дерев, причерчивании винкельгак, ватарпасълиною и протчее все, что доброму плотнику принадлежит, изучился; потом же цырколем всяких судов текены с маштапами, планы, гизихты профили сь их правильными линеями изучился, и тако сие понял, что не точию по генеральным регулам всякие морские суды строити, но и оныя умаляти прибавляти может. Которая его совершеная практика оного учеником ваше быти не допускает. Того ради вышереченного господина Крякутного объявляю мастером и свидетельствую подписанием своея руки и приложением печати. «Петр».

«рыдер ордер санкт Андреяс, капитан эт шхипъбоумейстер».

— Вот ты какой важный, — сказал парень.

— А ты думал…

— Это евоная царская рука?

— Да.

— А почему капитан, да еще там какой-то трыдырыды, что и не выговорить?

— А это значит, что он рыцарь ордена Андрея Первозванного. Капитаном же себя он назвал потому, что хоть и царь, а когда работает на верфи, так подчиняется адмиралу и даже ему рапортует.

— А почему же ты с ним не остался?

Задумался Крякутной.

— Да так уж. Не пришлось. Дело такое вышло. Не хвастаясь скажу, а сошлись мы с царем близко. Одобрял он меня очень, пока я вместе с ним корабли строил… А йогом запало мне в голову одно свое дело. Весь в него ушел… Царю пока секрета не открываю, а сам действую. Только вижу, начинает он на меня дуться… Что тут поделаешь? Дождался я своих именин. Загнул это я пирог хороший, иду на верфь, где работает царь. Подхожу к нему: «Так мол и так, говорю, ваше величество; как я вас очень почитаю и по случаю, значит, своих именин, дозвольте вашей милости пирожок поднести». Посмотрел это он на меня, топор поставил в сторонку, взял меня за руку, поцеловал. «Спасибо, говорит, спасибо». А потом поднял пирог, да как бахнет меня по голове… Аж искры у меня посыпались… Пирог то был на деревянной дощечке… Так доска прямо в щенки… Ну, конечно, я стерпел, а только, думаю, хоть ты и царь, а больше нам не по дороге… Нет… Не на такого напал…

— Зачем же он это сделал?

— А шут его знает… Смирить меня што-ли хотел… Порой на него точно что находило… Сам станет белый, как полотно, все лицо перекосится… Точно не в себе делается… Всего дергает… А только такую кон-фузию я допустить не смог. Ну, вот, и ушел… Посмотрел, поискал, да лучше Рязани не нашел места. Только ты про это никому не сказывай, а то царь Петр померши, а воевода-то наш ведь человек кляузный… Чего доброго, объявит «Слово и дело», и потянут меня на расправу к распроклятому немцу Бирону, что теперь у нас заместо царя правит…

Слух об этом до властей не дошел, да если бы и дошел, то все равно на него не обратили бы внимания. Крякутной человек смирный, варит смолу, никому поперек дороги не стоит, а что он рассказывает всякие небылицы про себя — так пусть рассказывает. Явно — человек не в своем уме.

Но вот незаметно пролетели так года три, ну, может, четыре и тут-то именно произошло то, о чем было говорено с самого начала.

В один день, как-то, Крякутной, одетый в тот самый зеленоватый кафтан с красными отворотами, в котором он пришел сюда, явился сначала к воеводе, а затем и ко всем, кого только знал, и заявил:

— Завтра утром, ежели будет ветер, приходите ко мне на мою смолярню, я буду летать по воздуху.

Ну, подумали рязанцы, кончено дело. Рехнулся наш подъячий. Кто поглупее — смеялись.

— Ну и птица, — кричали ему вслед. — Гляди, как полетишь — ворон всех перепугаешь.

Советовали ему хвост себе приделать… Другие рекомендовали ниточкой к воробьиному хвосту привязать себя… Словом, издевались всячески. Самые смешные у нас, ведь, сума-шедшие да пьяные… Но были такие, что и жалели.

— Бедный ты, бедный, — говорила ему. — А все потому, что один. Не женился — вот тебе и страдай…

Другие говорили, что это ему наверно за грехи. В церковь мало ходил, а с молоду поди чего-чего не делал. Вон и там где-то за морем человека потрошил, да младенцев в спиртусе разглядывал…

Но сам Крякутной ничего этого не слышал и не замечал… Радостный, веселый ходил он по улицам Рязани и встречному и поперечному говорил о задуманном им полете. Одно только его беспокоило: вдруг да не будет ветра…

Беспокойство, однако, оказалось напрасным… Когда на другой день он встал в пять часов утра, солнце светило во всю, а деревья, зеленевшие молодой зеленой листвой, шумели от дувшего южного ветра.

Крякутной подошел к одному из своих самых больших котлов, поднял доски, скрывавшие выкопанную здесь яму, теперь забитую какой-то мокрой соломой и навозом, густо политыми дегтем, и поджег. Когда загорелась солома и повалил густой, смрадный дым, он вытащил из находившегося рядом сарая огромное просмоленное полотно, подтащил его к яме, раскрыл завязанную внизу дыру, закрепленную обручем и, морщась от дыма, разъедавшего ему глаза, с волнением стал вглядываться в полотно. На лице его, обыкновенно таком спокойном, заметно отражалась какая-то тревога. Видно было, что его что-то сильно волновало. Но вот прошло не более получаса, как полотно зашевелилось, начало вздыматься, словно ожило, а с тем вместе ожило и лицо Крякуткого, засветилось радостью.

Прошло еще два час» и когда солнце уже поднялось совсем высоко, все рязанцы увидели, что на краю города стоит густой дым, а над самым домом сумашедшего подъячего болтается какой-то странный пузырь, точно огромное, небывалой величины яйцо серого цвета.

— А ведь этот сумашедший подъячий и правда что-то надумал, сейчас же пришло в голову всем.

И скоро весь город, вся Рязань, старый и малый, уже были у смоляной варницы сумашедшего подьячего… Воевода прибыл… Монахи обоих монастырей, Спасского и Троицкого, с архимандритом во главе… Говорят, монахини тоже собирались, но игуменья ни за что не согласилась отпустить и даже велела запереть ворота… Какой-то звонарь решил ударить в набат, но воевода сейчас же приказал прекратить звон, так как пожару никакого не было, а что пузырь пустил подъячий, так за это он сам и ответит.

— Ну и пузырь, брат, соорудил ты, — смеялся над ним воевода, — да еще дымом поганым надутый.

— Нет, государь мой, с вежливостью отвечал ему подъячий, — эго не пузырь, а шар, корабль воздушной…

Тут воевода и за ним все рассмеялись, так что за три версты, потом говорили, был слышен их хохот.

— Корабль!.. Ха-ха-ха… И ты что же, на нем плыть хочешь?—

— Да, — отвечал твердо подъячий.

Опять все загоготали. И воевода пуще всех. Ничего не сказал больше подъячий. Посмотрел вокруг себя, снял шапку, поклонился на все четыре стороны, весело посмотрел на воеводу, подошел к своему кораблю, который так и рвался кверху, болтаясь на крепкой веревочной привязи. Густой дым валил из ямы и облаками то входил в отверстие шара, то кружил　около него…

Подъячий размотал петлю веревки, привязанной к шару, сел в нее, оправился, взялся крепче за веревку, еще раз снял шапку, перекрестился…

— Ну, господи благослови… Рубите, братцы, привязь.

Кто-то из стоявших рядом с шаром взял топор, тюкнул по веревке, шар встрепенулся и медленно-медленно начал подниматься кверху…

Подъячий замер от восторга, сидя на своей петле и чувствуя, как он все выше и выше поднимается над землею… Вот он уже выше своего забора… Выше дома… Выше березы… Он летит…

Да, да, это не сон… Он, действительно, летит…

Ведь, вот там внизу, далеко, и воевода, и тысячи рязанских голов… Как смешно… точно арбузное поле, или картошка… А ведь это все головы, головы… И уже никто не смеется, никто не гогочет…