Абрахам Меррит – Мир приключений, 1929 № 07 (страница 6)
Его тело быстро умирало, но над погибающей плотью еще реяла мысль, порхала, бешено рвалась вниз, вверх, бессильная отделиться от уз земного, и, жалкая пленница, рыдала, кричала громко, неистово, еще более усиливая страдания уже полумертвого тела.
Однажды, еще в Кембридже, — Гарленд только в этот смертный миг вспомнил об этом, — Оливер Стэн, маститый профессор физики, показывал группе студентов, в том числе и ему, опыты с радием. Ничтожная крупинка радия на острие иглы отбрасывала яркое сияние. О, Боже!.. ведь так же сияет это зеркальное озеро, таким же ровным, холодным светом!
Смерть Родриго де-Андрозо и Диего де-Вэзаро, исцеление корсара Кавендиша… Не одна ли тайна скрыта в этом? Да, да… Теперь ему все ясно. В этой тихой воде озера растворены соли радия. В период засухи, густо насыщая пересыхающее озеро, они несут смерть. В период дождей, разбавленные массами воды, не способные убить, они приносят исцеление.
Да, да, это радий — убийца и целитель! Это его колоссальная энергия вырывается из тихих недр в ярком, чудесном сиянии.
Радий, радий… Мощный синтез всех энергий мира! О, Боже! Это он жжет его тело, пронизывает его насквозь неимоверным жаром и светом, колет и режет своей чудовищной мощью. Проклятый радий! Убийца, беспощадный, коварный!..
— Проклятый… проклятый… проклятый… — шепчет Гарленд холодеющими губами.
Он умрет сейчас… Зачем он пил воду из зеркального озера?! Он умрет!!.. И многие сотни лет в углублении скалы будут светиться его кости призрачным белым светом… Гарленд застонал, тихо-тихо, едва слышно.
Чудесное яркое сияние, разгораясь и пламенея, уносило его, уже невесомого, на легких крыльях забытья в пучины края мертвых. Он отдавался Этому беспредельному, всесметающему, непреодолимому потоку. Зачем сопротивляться?..
Бешеный огненный вихрь подхватил его и бросил в вечный мрак бесчувствия. Он открыл глаза, но в них уже глядело холодное равнодушие смерти.
…Над мраком джунглей, словно осколки дороги в бесконечность, переглядывались и мигали негасимым светом искорки-звезды
КАК ПОДЬЯЧИЙ НА ПУЗЫРЕ ЛЕТАЛ
В то время, как обе столицы, старая Москва и новый Санкт-Питербурх только и думали о том, что им даст новое царствование вступившей на престол царицы Анны Иоанновны, глухая Рязань была взволнована событием, происшедшим здесь в 1731 г. на глазах у всех обывателей, событием, о котором, правда, под большим секретом рассказывали всюду, но которому многие даже не верили.
Началось с того, что как-то вскоре после смерти царя Петра, так примерно года через два, на главной улице Рязани появился какой-то незнакомый никому, — очевидно, пришлый человек.
Невысокого роста, худенький, лет сорока — не больше, он одет был в кафтан темно-зеленого цвета, солдатского образца, какой ввел у нас царь Петр. Нисколько, поэтому, неудивительно, что первый же встречный остановил его, поздоровался и полюбопытствовал, откуда он, куда идет и вообще все такое…
— Из Питера иду, — ответил прохожий.
Лицо рязанца выразило не то удивление, не то любопытство, не то далее недоверие.
— Из самого Санкт-Питербурха, — подтвердил прохожий.
И затем рассказал, что идет именно сюда, в Рязань, что это его родной город, но здесь у него никого нет и вряд ли кто его знает. Рос он без отца, без матери, а как у него был хороший голос, то взяли его сначала в Спасский монастырь певчим, а потом отправили в Москву. — А вот, — закончил он краткую повесть о своих странствиях, — сейчас домой потянуло. Скопил малую толику денег, домишко тут у вас выстрою и век свой хочу на родной земле дожить.
Звали его Крякутной… Чудно звали… Таких в Рязани не было, да — и самое имя какое-то непривычное… Прозвали здесь его скоро подъячим. В подьячих он не служил, а прозвали так потому, что смахивал с виду на воеводского подъячего, что умер лет десять перед тем, а больше потому, что был хорошо грамотный. Бывало, кому там просьбишку какую, али кляузу, сейчас к Кряку гному.
— Ну-ка, говорят, бывало, Крякутному, — крякни Иван Аникитыч, напишико-сь просьбицу.
И он сейчас это, безотговорочно — куда хочешь, — хоть в сенат. И напишет толково, ясно, да еще со всяким украшением. Человек он был хороший, добрый. Домишко себе выстроил на самом краю города, правильнее, совсем за городом, у самого болотца. Рязанцы там больше на уток охотились, а в соседний лесок за грибами ходили. Домишко у него был маленький, жил он скромно, а для прокормления себя занялся тем, что стал гнать смолу да деготь.
— Черный, как чорт, наш подъячий, — говорили про него рязанцы. — но жили с ним дружно.
Бывало, купит у него кто-нибудь ведро смолы, а он ему бесплатно разрешает стать прямо в сапогах в бадью с дегтем… Другой нарочно еще подольше постоит, чтобы кожа дегтем больше прошла… Он ничего… Пожалуйста, стой… Полюбили его молодые парни. Уж как только воскресенье, али какой праздник, так сейчас — айда к Крякутному. Девки стали даже обижаться.
— Что это, говорят, дедка Крякутной у нас женихов отбивает…
И верно. Занятный был человек. Чего-чего только он не знал, чего в своей жизни не видывал. Бывало, как начнет рассказывать про царя Петра, да про то, как он вместе с ним по заморским странам катался, тут все и уши развесят.
Другой раз вспоминал Крякутной про царские праздники…
— Комнаты, бывало, устелют сеном, так с пол аршина сена, чтобы мягче было, когда пьяные будут валяться, ну и там, что с ними будет, убирать чтоб было легче, а кругом шуты орут, кричат, дерутся… Особенно один… Звали его Медведь-Вытащи… Ходил он в медвежьей шкуре, на голове была шляпа с четырьмя рогами… И все пили… что быки…
— И царь?
— И царь… А только он больше напаивать любил. Был при ем < посланник один… Датского короля… Чтобы не пить — спрятался, забрался на самую высокую мачту. Так что вы думаете? Заметил царь. Взял это кружку в зубы и сам на верх прямо к немцу. Заставил таки выпить эту кружку, да еще четыре таких же!..
— Ну и царь, — говорили слушатели, — ой, да озорной же… Ой, озорной…
Крякутной не особенно заступался за царя.
— Что и говорить, озоровал царь… — почти соглашался он… — Шуты у него были, как у других бояр. А только он напускал их против знати больше!.. И против патриарха, да архиереев. К примеру, в прежние времена, в Москве, в вербное воскресенье, бывало, патриарх ехал верхом, а царь вел за поводья. Царь своих патриархов, да архиереев завел… Его шуты всешутейший священный собор изображают, по всему городу разъезжают на ослах, волах, а то и в повозках, а заместо лошадей — свиньи, да козлы. И все Это пьяным-распьяно… Многие за Это его антихристом даже звали.
Однако, не про одни царские потехи рассказывал Крякутной. Каждый раз что-нибудь и другое, бывало, припомнит. Особливо из того, что он с царем вместе видывал в Голландии, да Франции.
— В городе Лейдене это было, — рассказывал он однажды, — видел я анатомию над одним человеком мужеска полу, которова была голова отсечена, в таком способе: в одной палате то тело вынято из гробу и положено на доску свинцовую; так та доска велика сделана, как можно человеку лежать, и края загнуты, как жаровни большие делают железные. И тут дохтур Быдло, собрав всех студентов той науки, и почал его разнимать причинные вещи и оказывать жилы от рук и до ног, как и куда действуют. И при том оказованье на всякое место тем студентам толк дает и дает всем осматривать и руками ощуповать; а то все тело было в спиртусах налито для того, чтоб духу не было смрадного.
— И ты все это видел? — спрашивали изумленные слушатели.
— Видел, дорогие мои, видел, — говорил Крякутной. — Видел, как кожа человеческая вельми толстая, подобно бычьей коже, и сам все те нужные места обрезовал и оказывал дохтур Быдло, который в том своем деле вельми славен. И весь тот человек был облуплен кожей, только одно сало или жир с мясом, а кожа вся снята и в гроб положена.
Слушатели изумлялись, а он говорил совершенно спокойно, как будто о вещах самых обыкновенных.
— Потом, видел младенцев, которые бывают выкидки, а другие выпоротые из мертвых матерей… А в спиртусах видел таких нее младенцев в скляницах стекляных; и плавают в том спиртусе и стоят так, хоть тысячу лет и не испортятся.
И еще рассказывал, как там, у иноземцев, ученых людей ценят и всячески почитают.
— Вот к примеру, — говорил он, — в Ротердаме, у гостиницы, где я стоял, при площади стоит сделан мужик вылитой, медной, с книгою, в знак тому, которой был человек гораздо ученой и часто людей учил и тому на знак то сделано…
Многое, о чем рассказывал Крякутной, было настолько невероятно, что даже особенно расположенные к нему люди оказывались верить. Особенно недоверчиво отнеслись рязанцы к рассказу, что какой-то немец или гишпанец изобрел такую машину, посредством которой можно ездить по воздуху гораздо скорее, чем по земле и по воде, и что она может пролетать около двухсот миль в одни сутки…
— Ну, это уж, дяденька, того, — говорили ему посетители…
— Чего того?.. — возразил он. — Птица же летает…
— То птица… Ей так уж самим богом положено, а человеку даже думать об этом грех…
Тут Крякутной, однако, точно спохватился, сразу как-то замолчал, в пререканье со своими недоверчивыми слушателями не вступил. Больше он об этом никогда не упоминал даже.