Абрахам Меррит – Мир приключений, 1929 № 02 (страница 8)
— Не надо так кричать… все хорошо… все благополучно. Спи, спи, кахуна-хаоле…
И я засыпал под эту тихую, умиротворяющую речь. Но однажды, проснувшись, я с отчаянием и жутью увидел какую-то перемену в привычной обстановке.
Фонарь скупо разливал бледный свет, и его тусклое пламя слегка вздрагивало. Но Чили-Лиму не было. Дверь была раскрыта настежь. В нее заглядывали тусклые очертания деревьев и клок неба, усеянный звездами. Непонятные протяжные звуки — словно жалобные вопли — врывались в тишину хижины.
Я торопливо оделся и, чувствуя головокружение, вышел наружу. Стены хижины, стройные пальмы, звезды и вода лагуны все качалось в моих затуманенных глазах. Меня знобило, и я слышал мелкую дробь, выбиваемую моими же челюстями. Шагах в тридцати от хижины я увидел Чили-Лиму. Он стоял, повернувшись ко мне спиной, и пристально вглядывался в противоположный берег лагуны. Там, в белесой полосе лунного света, копошились маленькие фигурки. Это они издавали протяжные, вибрирующие звуки, пробудившие меня. Я бросился к Чили-Лиму.
— Кто там… кто это на берегу?! — хрипло, срывающимся голосом закричал я.
— Это они… — Он застыл, не зная, что сказать… — Они вышли из джунглей. Вот уже третий раз Чили-Лиму видит их…
Мистически-благоговейное, слегка затуманенное страхом сплине струилось из его широко открытых глаз и, как луч свечи в солнечном свете, таяло в безбрежном море лунного света.
— Идем, кахуна-хаоле…
Его рука уже протянулась, чтобы помочь мне возвратиться в хижину. Но я оттолкнул его. Смутная догадка кольнула меня. Я бегом бросился вдоль берега. Все запрыгало у меня в глазах. Лупа кривлялась и то исчезала в волнах лагуны, то взлетала вверх. Фосфорические точки внутри лагуны метались, сгибаясь и вдруг исчезая. Рядом со мною, словно тень, несся безмолвный Чили-Лиму.
Они увидели нас и испуганно, с пронзительными криками засуетились, разбегаясь по берегу в разные стороны. Их мокрые тела заискрились, засверкали падающими каплями в лучах луны. Через две-три минуты во мраке джунглей растаяли их тонкие, протяжные голоса. Как будто жадная пасть поджидала их и сейчас же захлопнулась за ними. Но что то темнело, шевелясь на светлой прибрежной полосе. И тихие стоны доносились до нас.
— Он лежит там, — задыхаясь бормотал Чили-Лиму.
В несколько прыжков мы очутились возле него. Он лежал, извиваясь и скуля, у наших ног. Маленькое розовое тельце, слегка поросшее волосами, было жалко и беспомощно. Это был человек карлик, но не из нашего, из чужого мира. Маленькие ножки, перепончатые, с острыми когтями вместо пальцев, короткое туловище и длинная шея с большой головой. Вместо рук у него болтались два длинных и гибких щупальца. В одном из них он держал тростниковую жердь, размахивая ею. Он боялся нас и защищался, как мог.
Его лица я никогда не забуду. Оно всегда стоит перед моими глазами, озаренное желтым, немигающим светом. Узкий, длинный подбородок, как у гнома; гладкие, словно приплюснутые с боков щеки; большие, близко сидящие друг возле друга глаза. В этих глубоко запавших, воспаленно сверкающих глазах, блестели слезы. Длинный и тонкий, сильно заостренный к концу нос, наподобие клюва, заслонял узкое ярко-красное отверстие рта. Высокий лоб постепенно переходил в широкий совершенно голый череп, непомерно расширенный кверху. Его нельзя было назвать уродом, но вся его фигура могла внушить неподдельный ужас, если бы жалкое туловище лилипута не вызывало яркой мысли о тщедушии и слабости.
Мы стояли от него в нескольких шагах, а он размахивал палкой и издавал жалобные, бессильные вопли. Нам понятна была причина его беспомощности. Он сломал ногу, провалившись в глубокую каменистую выбоину. Поврежденная конечность безжизненно волочилась за его маленьким извивающимся телом.
Мы без труда прекратили все его попытки к защите, обезоружив его, и перенесли его в хижину. Чили-Лиму занялся перевязкой его ноги, а я следил за ним, измученный напряжением, с туманом перед глазами. Он лежал тихо, бросая на меня печальный, мрачный взгляд. Слезинки одна за другой струились по его бледному лицу. Он старился на моих глазах, — может быть, отчаяние и боль ускоряли его кончину, — розовая кожа лица желтела и блекла, морщины росли, как тонкая сеть паутины у искусного и быстрого паука. Лик смерти, туманный и гнетущий, глядел из глубины безнадежного взора.
Лихорадка с удвоенным упорством затрясла меня в эту ночь. Красные кольца ползли у меня перед глазами, и временами мне казалось, что я бреду по Бродвэю и его огни бьют мне в глаза. То я видел сосредоточенное лицо Чили Лиму, склоненное надо мной, то вдруг маленькая головка с печальными глазами и заостренным носом выплывала из какого то густого мрака, в котором я беспомощно барахтался. Меня пугала неподвижность и мертвенность взгляда чужих, незнакомых глаз. Жалобные, протяжные вопли врывались в мое сознание. Рыдал ли это Чили-Лиму над моим большим телом, или же пришелец в мучительной агонии прощался с
Истомленный болезнью я проснулся слишком поздно. Солнце светило ярко. Было тихо. Ночь кошмаров осталась где-то позади. Сонное жужжание ползло в щели хижины.
Я осторожно приподнялся и сейчас же отшатнулся. Мгновение воскресило все прошлое.
Я шарил глазами и не находил того, кого искал. Кроме меня и Чили-Лиму в хижине не было никого— живого или мертвого. Может быть, все это было выдумкой, нелепым кошмаром отравленного болезнью мозга?
— Где же он? — тихо, нерешительно спросил я.
— Он?.. Он умер… Его нет… — сказал Чили-Лиму, но вдруг, словно опомнившись, он быстро добавил — Вот
И Чили-Лиму указал пальцем на пол, где белели два-три пятна известковой пыли.
Через две недели мы бродили в лесу. Кругом была тишина. Ни малейших признаков жизни… Сырая, темная джунгля насупилась и мол чала. Мы бродили целый день и не услышали ни одного звука, не заметили ни одного живого существа. В лучах багрового заката я заглянул в воды лагуны. Холодом и спокойствием пахнуло на меня.
Все умерло… Все осталось позади…
Молча сидел я, наклонившись над застывшей, безжизненной толщей. Вместе с неподвижной тишиною ночи холодная, давящая тоска вползла в сердце. Солнце быстро тонуло в волнах океана. Вот испуганно скользнул последний луч светила… И мы остались в тишине и тьме могилы, — громадной могилы, затерянной в океане.
Рождение таило в себе неизбежную смерть.
Неумолимое время стерло все следы чужой жизни на земле.
… А поезд мчался вперед, и черным драконом гналась за ним тьма ночи. Бегущая сталь колес задыхалась в бесконечной, скованной песне.
Люди молчали. Лица их были напряжены и, как будто, печальны. Общие мысли объединили их сознание. По какой то затерянной, таинственной дороге уходил их взор в ту бездонную тьму, где затерялись недавние события. Неведомое коснулось их одним краем. Где то на путях к Неизвестности вспыхнули загадочные и туманные блики. Из складок Времени выползало перед ними Будущее. Но серая безликая и бессловесная пустота уже одолевала их.
Венслей вздохнул, нервно задвигался из угла в угол. Босс окунул седую голову в темноту окна. Мрак, только мрак, и в бесконечной дали тонут, теряются, светящиеся точки. И вдруг… Сияющая полоса прорезала небо.
— Метеор упал… — беззвучно зашевелились губы Босса.
СОН И ПОДСОЗНАНИЕ
Автор рассказа «Тайна одного сна» стремится подвергнуть психоанализу содержание повторяющегося сна и выяснить значение подсознательных процессов в общем комплексе психических переживаний.
Психоанализ, созданный трудами Фрейда и Брейера и заявивший впервые о себе в 1893 г., скоро приобрел горячих сторонников не только среди специалистов врачей, но и в широких кругах европейской интеллигенции; многие литературные работники были также захвачены в общий поток увлечения фрейдизмом.
Волошипов в своем критическом очерке «Фрейдизм» (1927 г. Госиздат), пишет: «Сравнительно медленный, а вначале (до десятых годов нашего века) и очень трудный путь, приведший психоанализ к «завоеванию Европы», говорит о том, что это не скоро проходящая и поверхностная «мода дня», вроде шпенглерианства, а более устойчивое и глубокое выражение каких-то существенных сторон европейской буржуазной действительности. Поэтому, всякий, решающийся глубже понять духовное лицо современной Европы, не может пройти мимо психоанализа: он стал слишком характерной, неизгладимой чертой современности».
Каков же основной мотив фрейдизма?
«Судьба человека, — говорит Фрейд, — все содержание его жизни и творчества — следовательно содержание его искусства, если он художник, его научных теорий, если он ученый, его политических программ и действий, если он политик — всецело определяется судьбами полового влечения, и только ими одними. Все остальное — лишь обертоны основной могущественной мелодии сексуальных влечений».
Рядом с этим Фрейд выдвинул учение о наличии бессознательных душевных процессов, а также о «сопротивлении и вытеснении».